Универсализм эстетического опыта icon

Универсализм эстетического опыта



НазваниеУниверсализм эстетического опыта
страница1/7
Дата конвертации02.07.2012
Размер0.62 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7

Универсализм эстетического опыта

и универсалии культуры и цивилизации

(д. филос. н., проф. К. Г. Исупов)




1. Универсалии культуры и универсалии цивилизации

История опыта универсалистских концепций эстетического опыта в историко-эволюционном и структурно-типологическом планах практически не изучена в монографическом плане. Причин тому достаточно много, но главная – это естественный страх исследователей перед необъятным материалом как истории искусства и литературы, так и наук, занятых ими как своими непосредственными объектами.


Как представляется коллективу авторов Проекта, для уточнения самой актуальности темы исследования и ее тематизации в духе запросов современности необходим разговор об универсальных (глобальных) типологических признаках культуры и цивилизации.

Ниже мы кратчайшим образом определим объемы этих двух весьма трудно определимых понятия = «универсалии культуры» и «универсалии цивилизации».

Начнем с первого. ^ Универсалии культуры — это общечеловеческие «суммы» культурного опыта и продуктов культурной работы, образно и или предметно отраженные в символической памяти, эйдетических и мировоззренческих конструкциях, природе национальных языков, в искусстве и литературе. Растут универсалии культуры и оформляются в мировой мифологии и связаны с главными оппозициями так называемого «основного мифа» («мировое древо»), т.е. с теми антитезами, которые наблюдаются в о всех изученных мифологиях планеты: «правое / левое», «женское / мужское» «верх/низ и пр. В мифологическом мышлении древнего человека дан передаваемый по наследству опыт построения картины Космоса и населяющей его утвари, предметов, явлений, феноменов живого мира. Попутно оформляются системы терминов родственности и племенной близости; огромное значение обретают имена как способ смысловой «упаковки» информации о мире, обрядово–магическое поведение. По наблюдениям этнографов, первые запреты (на кровосмешение, на обнаженность, на сырую пищу) знаменуют переход к собственно культурной стадии. Это отразилось в мифе о «культурном герое» - Прометее, дарами которого человеку стали одежда, огонь и число.

От Гесиода и Лукреция до романа венгерского писателя-историка Яноша Майнштерхази «Загадка Прометея» живет тот миф о мировом инициаторе культуры как нового состояния прежде дикого человечества.

Список эстетических универсалий можно представить в виде своего рода «словаря культуры; сочетания его элементов (как слов «речи культуры») могут определиться в некоторых в правилах взаимной валентности; они определяются в смысловых перекрещениях и в составе национальных вариантов «основного мифа» (который выступает в роли инварианта).


Проблема формулировки универсальных свойств культуры – сравнительно молодая, но она предчувствовалась культурологической мыслью эпохи Просвещения, когда оформлялась «философии истории». Этой инициативой мы обязаны изобретателю термина Вольтеру («Философские письма»), Дж. Вико, Гердеру. Романтики Европы и в России развернули масштабное изучение национальной мифологии и фольклора, без чего невозможны были дальнейший расцвет компаратавистики в антропологии и этнографии, а в ХХ в. – еще более масштабные штудии в области психоанализа. Позже родилась лингвистика универсалий, оформились структурно–типологические и семиотические принципы исследования мировой культуры во всей ее толще; свою лепту внесли социальная психология, теория катастроф и теория конфликта, биопсихология. Были разработаны методики моделирования коллективного социального поведения, - как в рамках нормы, так и девиантного.

Понятие «человечество» родилось не ранее Ренессанса, когда мим вдруг стал огромным (новые географические открытия) и необычно пестрым, а восприятие исторического времени обрело новую сложность (ренессансный историзм). С этого момента все наличные и нарождающиеся формы гуманитарного знания свой заботой поставили изучение единства мировой культуры.

Если Достоевский еще мог посмеиваться над мещанско-салонной «любовью к человечеству» (для него это была форма эгоцентризма под маской альтруизма, т.е. безопасной «любви к дальнему» (ср. трактат С. Л. Франка «Фр. Ницше и этика «любви к дальнему»», опубликованный в знаменитых «Проблемах идеализма», 1903), то русские космисты затеяли новую дискуссию о возможности существования и о природе внеземных цивилизаций. Совершенно новое интонирование проблема философско-эстетических универсалий получает в того рода общей теории культуры, которая разрабатывалась на рубеже 19 – 20 вв. так называемой «философия диалога» (Ф. Розенцвейг, М. Бубер, О. Розеншток-Хюси, Э. Левинас, Ф. Эбнер, М. Бахтин).

Огромный вклад в новое понимание вопроса принадлежал инициаторам идеи ноосферы и энтузиастам экологической проблематики (от Э. Леруа до В. Вернадского, П. Флоренского, Т. де Шардена).

В мировой мифологии мы наблюдаем универсалии культурной архаики; это мифообразы хтонических стихий (античные «огонь», «вода», «земля», «воздух»; Восток прибавил к ним сначала «дерево», а затем «железо», увеличив число генеральных элементов с четырех до пяти). Структурируются элементы Космоса, Солнечной системы, звездного Неба; Упорядочивается мир обступающих человека природных предметов (растения, животные, минералы), освящается и получает свои сакральные имена пища (зерно, масло, вино, хлеб вода). Свое место в очеловеченном бытии получает простейшая утварь быта. Над всем этим воздвигается первоначальный «реализм» первых имен как знаков универсалий; подобная роль выпала и на универсальные же термины родства (новейший «Словарь китайских терминов родства» фиксирует имена для четырнадцати поколений родственников!). Универсалии имен родичей таким образом выполняют функцию родовой памяти и являются способом передачи наследственной культурной информации. Их дальнейшая эстетизация в ритуальной практике – дело будущего.

Мы уже не отдаем себе отчета в том, что в простейших словах-именах зафиксированы архаическим сознанием самые настоящие общечеловеческие универсалии культуры: это такие имена, «пещера», «дом», «зеркало», «встреча», «молчание». В них, этих словах-именах, фиксируются основные жизненные ситуации, вроде «обмена», «свидания», «движения», «пути». В них же определяется и закрепляется в общинной памяти природа эмотивно-психологических состояний, например «сон», «бред», «предчувствие», «смех», «горе», «стыд», «страх», в них отражен опыт внутренней душевной жизни – «слезы», «тень», «раздвоение», «внутренний голос» как «пророчество» и пр.

Интегративной эстетической универсалий в плане онтогенетическом и деятельностном можно полагать игру, поскольку в ней, как показало множество исследований, в развитии человека и человечества предвосхищены и первично оформлены все остальные виды деятельности.

От универсалий культуры универсалии цивилизации отличены тем, что последние живут врйменной жизнью, они исторически нестабильны. В них, в универсалиях цивилизации, нет того качества вечной ценности, каким обладают культурные универсалии. Последние суть фундаментальные имена эстетической картины мира, принадлежащая всем «Сумма» внутреннего опыта.

На эстетических универсалиях культуры держится все наследие культурной памяти, которая определяет действие тенденций душевно-духовной преемственности, новизны и всякого рода возвратов к ценностям истории. Иногда этот «механизм» культурного наследовании «ломается» и тогда его действие проявляется в формах культурной патологии. В этом смысле вместо культуры мы имеем фантом «мифологии культуры», а вместо исторической памяти – «мифологию истории», а в лучшем случае – «иронию истории» (даже если под этим понимать не гегелевскую «хитрость разума», а то, что Г. Тард называл «подражанием» истории самой себе1).

Когда усилиями ряда гуманитарных наук будет установлен максимально полный список эстетических универсалий культуры, станет возможным и уточнение существующих иерархий эстетических и аксиологических понятий. Внутри того круга терминов аксиологии, в которых зафиксированы плоды техногенной деятельности; ее продукты со второй половины XVIII в. оцениваются энциклопедистами Европы и России как явный негатив культуры.

В отличие от эстетических универсалий культуры, универсалиям цивилизации присуща лжесущностная природа. В них количественно суммируются успехи прогресса, а не глубинная качественность живой и напряженной исторической жизни в ее реальном драматизме и трагизме. В терминах-универсалиях цивилизации человек формулирует свою главную историческую заботу - стремление выжить. В этом смысле он как субъект, озабоченный преимущественно самосохранением, не знает себя как творца культуры, на место духовных ценностей приходят простейшие условия экономического и политического порядка. Человек цивилизации – это человек сплошь овнешненный обстоятельствами жизни, это человек суеты и одного дня и находится он за рамками исторической памяти как таковой.

Имена-термины универсалий цивилизации выполняют роль «опознавателей» и названий временных атрибутов повседневного существования; в них нет тайно-сущностного содержания. Это их свойство делает нелегким путь описаний универсалий цивилизации в качестве стабильных элементов устойчивых структур.

Достаточно всмотреться в такие антитезы, как «дом» - «город», «память» - «мода», «шедевр искусства» – «порнография», как мы увидим, левые части этих оппозиций лишь частично совпадают с «культурой», а правые – с «цивилизацией»: в разных исторических ситуациях различных эпох они могут встать в отношения инверсии; Т. де Лотрек и Н. Пиросманишвили писали вывески и рекламные картинки, которые затем в статусе шедевров украсили стены музеев. Подобным образом коллажи из обрывков бумаги и предметной утвари прошлых времен на рубеже веков воспринимались как новое слово в искусстве.

В обыденном сознании и в трудах современных историков «цивилизация» чаще противопоставляется не «культуре», а «варварству». Такого рода «возврат» к дикому состоянию мы встречаем в описании Н. В. Гоголем Парижа (отрывок «Рим», 1842). Безымянный герой этого текста сначала воспринимает столицу Италии, свою родину, как некий топос отжившего и мертвого мира; его манит Париж своим блеском и игрой жизни подлинной. Но очень скоро, всмотревшись в европейскую действительность, он понимает, что в Париж - это «страшное царство слов вместо дел», люди здесь отрешены от живой исторической культурной жизни. Столица Франции дана в атрибутах нового «варварства», это не жизнь, а «водевиль», подделка под культуру. Возвратясь на родину, он смог, наконец, последовательно разглядеть в Риме античность, средневековье и новый мощный век - свою современность. Ценностная оппозиция опять меняется местами, на сей раз в пользу Рима как структурированного культурно-исторического единства. Добавим, что у Гоголя Рим (топос подлинной культуры) подан в поэтике московского пространства, а Париж (топос торжествующей в своей энтропии цивилизации) – в поэтике «призрачного Петербурга».

Культура есть живое творчество нового с опорой на благодарную память о потомках. Цивилизации же свойственно вечное воспроизводство «полезных вещей. История цивилизации – это история новинок техники, всякого рода «ширпотреба», она ознаменовывает себя в рекламе, в природе денежных купюр, в списках профессий. Необычайно выразительным знаком цивилизации является городской мусор. 2

Цивилизация - это своего рода «порча культуры», и в этом состоянии оскудения формы культурной памяти и хранения культурной информации (ноты, книги, музеи) заменяются на вещи прямо противоположные — «дорожное чтиво», «склад» и пр. Новинки цивилизационных приобретений становятся источниками угрозы для живого человека живой истории (автомобиль, аэроплан, телефон-мобильник, массовое кино и телевизор, бомба, компьютер).

Теории прогресса родились в Европе на волне исторического оптимизма. Человек-изобретатель, человек-инженер, человек-мастеровой стал моделью для механистических метафор космогонии и теологии (появилась «небесная механика», выражения «мир=часы», Бог-часовщик»). Так молчаливо образы цивилизационных успехов, осознанные как свидетельства благодатного торжества прогресса, стали оправданием Мирового Зла в бытии и в истории, за этим «необходимым злом» молчаливо признавалась роль порождения самой исторической событийности и побудителя социальной эволюции.

Не об этом ли толкует карамазовский Черт, когда он жалуется на свою судьбу: «Мне говорят – будь, а то без тебя не будет никаких происшествий»?

В мире цивилизации и ее достижений человек не является автономно-волевым героем истории и событийного мира в целом, потому что его превратили в простейшую функцию потребления. Если история цивилизации, в отличие от истории культуры – это история комфорта по преимуществу, то личность в этой истории – уже никакая не личность, и просто потребитель удобств.

«Технику» и «механическое» как цивилизационные инверсанты культуры, «комфорт» в его исторически-бытовых формах как простейший сублимант творческой активности должно счесть категориями, с которых начинается список универсалий цивилизации.

В рамках цивилизации историософия, эсхатология, философская антропология и психология, религиозный опыт и эстетическое творчество попросту неуместны. Пафос культурного созидания, творческая одаренность сменяются жаждой накопления полезных изобретений, коллекционированием инструментов и патентов, торжествует приспособленческая стилистика жизни и так называемая «ловкость рук».

Когда на Западе ищут исконный «дискурс вещей» (Ж. Бодрийяр) или, что едва ли не хуже, «библейские источники секуляризации» («Мирской град» Х. Кокса), мы сталкиваемся с попыткой оправдать перенос ценностных контекстов категорий культуры в категориальное пространство универсалий цивилизации. Сами термины, вроде «четырех модернизаций», «американской мечты», «японского чуда» говорят сами за себя: в них фиксируются несомненные успехи «прогрессивного человечества» в перспективе еще более «светлого будущего».

Апофеозом культа цивилизационных ценностей стали коммерция и деньги. Н. Бердяев даже говорил, что существует «мистика денег»; действительно, с введением Екатериной Великой бумажных ассигнаций (1769; упразднены в 1849) а позже – облигаций, чеков и векселей рождается нечто вроде «семиотики бумаги», т.е. той самой семиотики фикции, о которой так красноречиво писал Гоголь в «Риме». Царство денег – это царство мнимостей. Царство бумаг, ассигнаций и банковских билетов, товарных знаков и фирменных бланков и квитанций – это особое знаковое пространство, в котором цивилизация утверждает себя во всей мощи некротической агрессии. Это царство Ничто. Идеология с ее пропагандистскими механизмами внушения, политика и даже дипломатия (сколько бы ни говорили о слиянности в этой деятельности науки и искусства) порождены цивилизаторским энтузиазмом.

То, что иногда называют «мифологией культуры» (в широком смысле, т.е. в смысле Ю. М. Лотмана) также порождается цивилизаторским мышлением, именно оно создает этих особых оборотней культуры, когда антропоморфизируются машины (ср.: куклы-помощники Гефеста, Голем - герой в готических романах и в нынешнем «мифологическим реализме»; гомункулюсы и клоны, человековидные роботы, игровые автоматы, игры в виртуальной реальности компьютера).

В истории философии защитниками цивилизаторских успехов становятся адепты всякого рода «ученого сальерианства» -позитивисты, «диаматчики», сциентисты, им предшествуют мальтузианцыо; «лысенковцы»; солидный репертуар предъявляет нам современное «научное» шарлатанство: астрология, экстрасенсорика, уфология, специализация на «изучение» НЛО, «снежного человека» и разнообразных морских и лесных чудищ.

«Футурология» пытается претендовать на новую философию прогресса (С. Лем). Положа руку на сердце, надо сказать, что известные трактовки циклического хода истории (Гесиод, Дж. Вико, А. Августин, И.Г. Гердер, Г.В.Ф. Гегель, Н. Данилевский, К. Леонтьев, В. Розанов, О. Шпенглер, П. Сорокин, А. Тойнби, К. Ясперс) характерны хроническим смешением культуры и цивилизации как противоположных векторов эволюции.

На уже приходилось читать о том, что «к универсалиям цивилизации принадлежит широкий круг социально–ролевых и предметно–символических репрезентаций власти и государства, бюрократических иерархий, систем запретов; языки служебного общения, технические средства пропаганды и рекламы; эмблематика и геральдика социально авторитетной титулатуры; знаковые маркеры господствующей идеологии; официальный церемониально–зрелищный этикет». Впечатляющие современника успехи цивилизации, ее присутствие во всех областях социального бытия и быта не отменяют античеловеческого содержания универсалий цивилизации, сколь ни значимым может показаться их роль в картинах мирового прогресса»3.

^ 2. О «Словаре универсалий эстетического опыта».


Словари мировых культурных констант, концептов и мифологем выходили в России (В. Айрапетян, В. Руднев, Ю. Степанов, С. Аверинцев). В Польше вышел трехъязычный Словарь «Идеи в России» в 6 томах (Лодзь-Варшава, 1999-2007), в Германии издан на немецком языке «Словарь русской культуры» (Потсдам, 2002). В составе их авторско-редакторского коллективов приняли живое участие сотрудники РГПУ им. А. И. Герцена. Согласно замыслу Словаря, категории культуры и эстетики описываются ярус за ярусом, по мере роста класса сложности и с учетом внутренней валентности. В них отражена этноязыковая, религиозная, конкретно-философская историческая семантика. Делается акцент на органичные для русской культуры концептуальные миры писателей, художников, мыслителей, ученых, типы общественного и личного поведения, формы общения, вся диалогическая фактура внутреннего пространства творческой России. Раскрываются как обыденные, чревно-соматические составляющие структур повседневности, так и работа механизмов их самоосмысления и самоописания. Кроме того, описание и самоописание своего смыслового пространства (быта и бытия) комментируется в словарных статьях на фоне и в диалоге с тем мировым культурным процессом, в который вовлечена Россия со всей ее исторической памятью и беспамятством, надеждами и осмыслениями своего «пути».

Научно–учебное и общекультурное значение предлагаемого читателю Словаря видится в том, чтобы сократить дистанцию взаимной неприязни, которую до сих пор питают друг к другу разные культурные миры. Мировая культура и мировой эстетический опыт – не предмет конъюнктурного дележа, а объект понимания, оценки и сохранения.

Работа над Словарем эстетических универсалий преследует не только академические, но и учебно–просветительские цели. Опубликованные материалы исследования послужат учебником для школьников, студентов, аспирантов и молодых ученых. Подчеркнем, что мы не ставим перед собой задачи пропаганды какой-либо направленной идеологии и политических пристрастий. Словарные статьи располагаются в алфавитном порядке, снабжены библиографией. От Словаря не следует ждать максимальной полноты энциклопедических сведений; пополнение его состава – задача дальнейших штудий.

Предлагаем несколько текстов из словарного цикла. Они группированы тематически: 1) универсалии эстетической экзистенции (Встреча, Другой, Жертва, Смерть, Смерть Другого); 2) экзистенциалы пограничных реальностей и состояний в их эстетическом осмыслении (Сон, Тень, Зеркало).

^ 2.1 Универсалии эстетической экзистенции: Аксиология Встречи.


Встреча (далее: В.) - акция имманентного обмена высшими ценностями; диалогический принцип, определенный Вяч. И. Ивановым как «апантетический принцип» сознания (от греч. ά?ά????? - ‘встреча’, ‘выход на встречу’, ‘сретенье’4. Существует универсальное представление о жизни как актуальной возможности В. В. – не плановое рандеву, ее ценность подчеркнута ее вероятностной природой и непредсказуемостью итога. Она вне антитезы «свидание/расставание» и включена в другое смысловое поле – участия или неучастия в ней: она всегда «есть», но «моя Встреча» должна быть осознана внутри жизненного бытия-события и как факт самосознания. В. – это интеллектуальная (религиозная) катастрофа или философское приключение, которое может выглядеть как звено в ряду биографических событий, но смыслом своим принадлежит иному, над-биографическому, типу каузальности: благодати, сакральной инспирации, чуду, Божьему дарению. В. осознается символически («Сретенье»), за пределами овнешняющих обстоятельств быта и истории. Поэтому она может быть поставлена в аналогию с вечным событием мифа, вещим указанием сна, профетическим намеком оракула или сакральным событием литургии. В ряд уподоблений встает и ритуальная инициация, которая и является «внутренней формой» В.

Мифологема ^ В. для искусства и нарратива является источником фабульности и связного повествования. Событийные узлы в жизни и искусстве – это моменты В., в которой завязываются и разрешаются судьбы. В. судьбоносна и сама является судьбой в первичном смысле неотменяемой «сужденности». В. с судьбой есть событийный апофеоз, когда человек испытывается на последние вопросы бытия и существования («искушение в вере» и т.п.). «Встречность» - это социальный аспект жизни личности, юридически слитый с представлением о физической свободе (наказание изоляцией от общества связано с архетипом «воли» как возможности В.). В плане гносеологии и истории личности В. есть средство (ситуация) самоопознавания «я» как диалогически расщепленного субъект-объектного единства, когда В. разыграна не партнерами-участниками, а призванными к аутообщению персонажами и амплуа внутреннего театра «я».

Персонология усложняет артистические контексты ^ В. сложно пересеченным топосом богообщения, горние векторы которого отражены в дольнем пространстве частной и социальной жизни. В. героизирует жизнь, придает ей телеологически значимую завершенность (смысловую свершенность). Удостоенность Встречей (с Богом, Серафимом, пророком) подтверждает человеческий авторитет «я» в Божьем мире. Явленья, виденья и знаменья удостоверяют его как свидетеля и со-агента Божественных теофаний. От требовательных взысканий В. как поединка (единоборство Иакова с Богом) и прения (Книга Иова) – к «умнόй молитве» как встречному самораскрытию Богу – такова эволюция теологемы В. в христианстве.

Канон последней В. дан в «Откровении» Иоанна – здесь бытие людей в истории как бытие встреч окончательно и бесповоротно введено в метаисторическую ситуацию финальной тяжбы Бога и мира. Страшный Суд и загробная жизнь есть последняя В. твари и Творца, в которой изначально заданный человеку урок богоподобия поверяется на меру исполненности. Это В. воздаяния и последней ответности, последнего обмена жизнью и смертью. По реплике американского писателя Э. Визеля, есть этрусская пословица: «”Не потому, что сошлись две тучи, сверкает молния, а для того тучи сходятся, чтобы молния сверкнула”. Я считаю, что тайна  во встрече»5.

. Русская литературная классика знает опыт жизни как перманентной репетиции последних встреч. Для героев Достоевского В. есть Апокалипсис идентичности: они конфидентно предстоят друг другу взаимным тяготением узнанности (Мышкин/Настасья Филипповна) и милосердного понимания (Раскольников/Сонечка). «Все встречи у него как будто нездешние, роковые по своему значению»6.

В ситуации В. Л. Толстой показывает ужас смертной плоти перед возмездием за грехи («Анна Каренина», 1873-1877; «Хозяин и работник», 1895). Здесь В. с совестью (внутренним Богом) дана, как замечено Бердяевым и Бахтиным, в ветхозаветном контексте сердечного смятения перед безжалостным и гневным Судией.

Мистическая триада «Трех свиданий» В. Соловьева наследуется ХХ веком как авторитетный символический опыт откровения. Философия богообщения (особенно - в России) развивается как опыт В., в том же векторе мыслятся и возможности дольнего духовного Собора. Инициатор петербургского кружка «Воскресение», А. Мейер, учил: «Личностей нет там, где нет живой, действенной встречи многих»7.

По замыслу инициаторов этого философско-религиозного сообщества, В. осуществляется в мистерии жертвенного действа, в форме которого адепты движения хотели видеть социальную практику христианского гуманизма. Философия Эроса и Другого, онтология богообщения и философская антропология, теология Сердца и богословие культуры открывают в мифологеме В. творческий топос человеческого присутствия в бытии В работе С. Франка «Духовная пустота и Встреча с живым Богом» дана попытка описать структуру В. как лествицу последовательного восхождения к Богу: от смутного ощущения «почвенной» надежды на неодиночество в Божьем мире до восприятия Церкви как вселенской Души и соборной Личности8. Подобным образом В. конституирует «я» в топосе контакта с «ты»: «Явление встречи с “ты” есть место <…> в котором возникает “я”»9.

Для Г. Федотова иерархия творческого поведения строится по мере сокращения дистанции меж человеческим порывом и миросозидательной мощью Св. Духа («О Св. Духе в природе и культуре», 1932).

В эстетической экклезиологии П. Флоренского таинство, литургия, икона и храм (как миф у Вяч. Иванова, имя и София у имяславцев и софиологов) осознаны как общечеловеческое памятование В. в ее сущностных и экзистенциальных измерениях.

Особый акцент соборной концепции Вяч. Иванова замечен его современниками, говорившими о его «теории нового театра без рампы как театра действенной встречи Бога со своим народом»10.

«Высший момент понимания» отмечен во В. Бахтиным: «Встреча с великим как с чем-то определяющим, обязывающим и связывающим – это высший момент понимания. Встреча и коммуникация у K. Jasper’а (Philosophie, 2 Bd. Berlin, 1932)»11.

В контексте бахтинского диалогизма В. приобретает черты, контрастно роднящие ее с «ситуацией» Сартра и «коммуникацией» Ясперса. В. понимается Бахтиным как глубоко серьезный акт бытия-события, в центре которого находится безнадежно ответственный человек с «не-алиби в бытии», всем смыслом своего поступающего сознания призванный сказать Другому: «ты еси». Тем самым мифологеме В. возвращается тот смысл экзистенциального порога предельно значимой жизни, который с самого начала был положен семантике `Встречи’ наивной архаикой языка.

Писатели-мыслители, с их профессиональным чувством неотступного соприсутствия читателю как другу и Другому, универсализуют вектор «встречности», распространяя его на всю социальную реальность в целом: «Всякое творчество есть замаскированная встреча одного человека с другим»12.

Онтологическая компетентность термина «В.» во многом утрачена современной христианской мыслью, но сохраняет для нее свою этическую насыщенность. Отдельный интерес может представить история тройственных эротических и духовных союзов Серебряного века; вроде ивановско-аннибаловско-городецкой попытки утроенного Эроса, которая столь далека по своим результатам от того, что предполагалось в известной формуле отца Павла Флоренского из письма одиннадцатого («Дружба») трактата «Столп и утверждение Истины», 1914: «Дружба – это видение себя глазами другого, но пред лицом третьего, а именно Третьего»13.


^ 2.2 Универсалии эстетической экзистенции: Другой.


Определим Другого как диалогическую спецификацию «ближнего», установленная трудами неокантианцев – сначала в контексте проблем «всеобщего» сознания, а затем, по мере успеха персонализма и экзистенциализма, в плане широкого репертуара проблем общения; 2) субъект/объект эстетического общения.

Типологическим признаком общности отечественных концепций «я/Д.», «я/ты», «я/мы» является их эстетическая насыщенность. Христианская философия Дружбы и Эроса опорной онтологической парадигмой полагает Троицу, а смысловое задание диалогического взаимораскрытия одного «я» другому мыслит как дольний вариант богообщения. По Флоренскому: 1) личности предстоят друг другу в качестве других, но полнота доверительного дарения «другостью» достигается, когда собственно другое «снято» перед «лицом третьего, а именно Третьего» («Столп»…, 1914).

В жертвенной отданности Другому «я» освобождается от «личин», обретает свое «лицо» и получает шанс на высший тип самовыявления: на высветление в глубинах своей тварной природы «лика» как свидетельства богоподобия; 3) Другой – это внутренняя икона «я», призванная к свободе на путях братотворческой приязни. Это понимание Другого сложилось в борьбе с классическими формами этики, в которых «я» овнешнено и присвоено корпоративным мнением обществ. группы (Гегель). Отечественная традиция исходит из презумпции инаковости других, лишь в качестве таковых входящих в соборную Личность нации и в родовое множество человечества. Специально–человеческое творчество в бытии есть внесение рукотворного добра в мир (В. Несмелов). В рамках такого рода убеждения, меж «я» и Другим творится черновик грядущей соборности на путях расширения сознаний «я» и включения в них сознаний других.

Русская философия Другого вела поиск такой коммуникативной структуры, которая могла бы выглядеть универсальной и по сложности своего внутричеловеческого задания, и по ее возможности оказаться онтологической парадигмой богочеловеческого процесса. Такая структура была найдена в минимуме соборности: «я и Другой в присутствии Третьего» и описана в терминах философии Эроса, Встречи, Сердца и Жертвы.

Для В.Соловьева в признании за другим существом безусловного значения состоит «внутренний смысл любви». Философская разработка проблемы еще ранее была предложена рядом писателей. У Достоевского Д. распался на полярные аспекты: диалогическая одержимость другим (кн. Мышкин), рожденная из страха оказаться неуслышанным и неподтвержденным в личном голосовом статусе, с одной стороны («парадоксалисты» и «подпольные человеки»), и эстетская игра масками, юродски–провокаторский розыгрыш мнимого доверия (Петр Верховенский, Ставрогин, Федор Павлович Карамазов; ср. Липскеров К. А. Другой. Поэма. М., 1922; Жюльюн Г. Другой. Повесть, 1971).

Русский философский ренессанс определяет вектор «другости» в контекстах жертвенного обмена, поэтому идеальной нормой Другого предположен Христос как Абсолютный Д., а идеальной ситуацией – Голгофа в ее мировом трагизме (С. Булгаков). Для Н. Фёдорова мир других – это мир «родных», преодолевших «небратство» как онтологическую разлуку с родом, почвой и Космосом. Онтологический статус «Симфонической Личности» Л. Карсавин определяет диалектикой умирания/воскрешения «я» в других, а в социальном плане – возможностью взаимоотражающего познавания. Категория Другого включается в логические процедуры определения греха как безблагодатного одиночества (П. Флоренский).

В мистериальной картине мира А. Мейера человек включен в пространство «зова» и «отклика» в мире других; метаисторическая задача многих «я» – подняться к единомножественному «Верховному Я» (соборному метафизическому Существу), прорвав овнешняющие «я» оболочки природы, общества и культуры. «Симфониям» других Мейера и Карсавина противостоит персонология Н. Бердяева, для кот. метафизическое ядро «я» остается неприкосновенным для всех посягательств овнешняющих коммуникаций (включая Эрос и даже свободу в ее избытке); личность выходит на периферийный контакт с другими через голосовое представительство полномочных вестников моего «я» с автономными вестниками (масками, амплуа, ролевыми личинами) «я» других («Я и мир объектов», 1934).

По Гегелю, «я» есть то, что видят в нем другие; ср. «мнения о нас других людей – вот то зеркало, перед которым позируют почти все без исключения. Человек делает себя таким, каким хочет, чтобы его видели. Настоящий же, как он есть на самом деле, неизвестен никому, включая часто и его самого, а живет и действует некая выдуманная и приукрашенная фигура»14.

Позднейшая персонолология признала в Д. единственно компетентную точку зрения на чужое «я», с которой оно раскрыто навстречу обмена духовными дарами. В широко разветвленной философии Другого в ХХ веке (Вяч. Иванов, Я. Друскин, А. Штейнберг, М. Бахтин, А. Ухтомский, М. Пришвин, С. Франк, Ф. Розенцвейг, М. Бубер, Ф. Эбнер, Э. Мунье, Ж.–П. Сартр, Э. Левинас, О. Розеншток–Хюси, Г. Р. Яусс) не без основания видят фундаментальные предпосылки основных направлений мысли третьего тысячелетия.


  1   2   3   4   5   6   7




Похожие:

Универсализм эстетического опыта iconМуниципальное общеобразовательное учреждение «Гимназия №2» Обобщение передового педагогического опыта зам директора по увр моу «Гимназия №2» Ермакова И. Н. 2010 г. Основные принципы, которые следует соблюдать при обобщении передового педагогического опыта
Факторы, благоприятствующие включению педагога в деятельность по обобщению опыта
Универсализм эстетического опыта iconК оформлению работ, представляемых для внесения в электронный банк педагогического опыта мбоу «Лицей №3»
Электронная версия педагогического опыта учителя, представляемого предметным шмо для внесения в банк данных педагогического опыта...
Универсализм эстетического опыта iconПлан работы межшкольного методического объединения учителей истории, обществознания и эстетического цикла моу «Средняя общеобразовательная школа г. Бирюча» на 2008 2009 учебный год
Развитие художественно-образного, творческого мышления детей, их воображения, эстетического чувства, ценностных критериев, приобщение...
Универсализм эстетического опыта iconМногообразие медитативного опыта
Дэниел Голмен занимался интеллектуальными аспектами объединения медитативного опыта
Универсализм эстетического опыта iconПредметной области
Электронная версия педагогического опыта учителя, представляемого предметным шмо при размещении в банке данных педагогического опыта...
Универсализм эстетического опыта iconИ. В. Челышева генезис методики эстетического ориентированного медиаобразования в россии*
...
Универсализм эстетического опыта iconД. Л. Белоусов, учитель биологии моу «Лицей №13», г. Троицк, Челябинской области. Описание педагогического опыта
Тема: Обобщение опыта развития теоретического естественнонаучного мышления учащихся в условиях новой концепции биологического образования...
Универсализм эстетического опыта iconС. Б. Трещева план мероприятий по выполнению школой обязательств по реализации ркпмо на 2008 г
Изучение опыта субъектов Российской Федерации по введению нсот, участие в семинарах-совещаниях по изучению опыта применения нсот
Универсализм эстетического опыта iconЧтобы избегать ошибок, надо набираться опыта; чтобы набираться опыта, надо делать ошибки /А. Н. Колмогоров/ (1903-1987)
Чтобы избегать ошибок, надо набираться опыта; чтобы набираться опыта, надо делать ошибки
Универсализм эстетического опыта iconСведения об учителях шмо технологии и эстетического цикла

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов