star icon

star



Названиеstar
Дата конвертации29.07.2012
Размер0.92 Mb.
ТипДокументы
1. /star.txt
Гленда Норамли
Звезда надежды

Glenda Noramly. Heavenstar (1998)
     
     
     ГЛАВА 1
     
     Вначале был только Хаос — но не нравилось это Создателю, и взял он сущность 
Хаоса и создал из нее твердь и звезды, и увидел: это хорошо. Но взглянул 
Разрушитель на его работу и опечалился, ибо Хаос — царство Разрушителя, и только 
в изменчивости радость его.
     Книга Творения, глава I, строки 2–3
     
     Пирс Кейлен натянул поводья, остановил коня на вершине холма и огляделся. 
Он долго неподвижно сидел в седле, переводя зоркие зеленые глаза с далеких гор и 
предгорий на поросшую деревьями равнину, пока наконец не остановил взгляд на 
приземистых строениях станции. Вьючная лошадь, которая везла инструменты его 
ремесла, замотала головой и принялась толкать мордой ногу хозяина, словно торопя 
его снова двинуться в путь. Лошадь была переправная и отличалась дурным 
характером и суетливостью, однако Пирс Кейлен, мастер-картограф из Кибблберри, 
был не таков, чтобы обеспокоиться из-за раздражительности животного.
     Он очень внимательно смотрел на открывшуюся ему картину, однако ничего 
изменчивого, как ни всматривался, не увидел. Тридцатилетний опыт научил его 
замечать перемены окраски, скрытое движение или рябь миража, предупреждающие об 
опасности, но ничего такого заметно не было. Станция, построенная из нетесаных 
неошкуренных бревен, раскинулась рядом с прудом; кусочки коры облетали со стен и 
крыши, словно чешуйки с высохшей рыбьей кожи, — все было точно так же, как когда 
Пирс Кейлен проезжал мимо, отправляясь на разведку. Заостренные бревна 
частокола, окружающего строения, были все такими же прямыми, их острия 
выровненными, словно по линейке, — никаких признаков нападения Неустойчивости.
     «Похоже, везение не изменило тебе, Пикль, дружочек мой, — подумал Пирс. — 
Три года на одном месте, и ни намека на искажение. Твой выбор был хорош».
     Однако Пирс был слишком опытен, чтобы позволить себе благодушие. К станции 
не вело ни единой тропинки, вокруг не было заметно следов ни человека, ни 
животных. Серовато-зеленая трава и густые колючие кусты вокруг частокола 
выглядели так, словно их ничто не тревожило на протяжении жизни целого 
поколения, — одного этого Пирсу было достаточно, чтобы понять: Неустойчивость 
здесь ничуть не менее могущественна, чем всюду. Станция не была оплотом Порядка, 
хотя дом и службы теперь, через три года после того, как были выстроены, все еще 
стояли нетронутые и без порока. Здесь ничего нельзя было принимать на веру: в 
конце концов, вокруг простиралась Неустойчивость.
     Пирс направил коня вниз по склону, вьючная лошадь двинулась следом. Там, 
где копыта только что придавливали траву, серо-зеленые стебли и листья принимали 
прежнее положение; растения стряхивали с себя насилие тяжести, как звери 
стряхивают воду со шкуры.
Там, где кони оставили следы на голой почве, песчинки вздрагивали и перемещались, над землей, казалось, струился горячий воздух. Пирс не обращал на это внимания. Он ведь был вне границ Постоянства, и здесь ничего другого нельзя было ожидать. На звон колокольчика из-за частокола, распахнув ворота, вышел сам Пикль. Пирс достаточно хорошо знал хозяина станции, чтобы не обеспокоиться видом существа, больше похожего на приснившегося в кошмарном сне тролля, чем на человека. Ухмыльнувшись, он воскликнул: — Привет, Пикль! Ты все еще здесь, как я вижу. — Что ждет нас? — ответил тот ритуальной для земель Неустойчивости фразой, сопровождая ее приветственным кинезисом: коснулся правой рукой сердца и живота, потом протянул вперед раскрытую ладонь. Хоть слова и жест были данью обычаю, Пирс знал, что от него ожидают развернутого ответа. — Ну, этой ночью едва ли тебе что грозит, — сказал он, направляя коня в безопасный огороженный двор и спешиваясь. — Поблизости — по крайней мере на двадцать лиг к востоку — я не заметил никаких изменений. — А Блуждающий? — В этом сезоне Тварь устремилась на восток, и быстро, а эманации от Костлявого Кулака еще хуже обычного, да к тому же появились новые разветвления, вредоносные, как сам Хаос; но все они идут в другую сторону, не сюда. Твоя станция, если будет на то милость Создателя, простоит еще некоторое время. Как у тебя насчет компании? — Набирается понемножку. Для большинства паломников еще рановато, но одно- два небольших товарищества уже добрались к нам, и с ними наставник. После ужина в зале будет молитвенное собрание. Пирс поморщился: — Спасибо, что предупредил. Я лучше останусь в своей комнате. Местечко у тебя найдется? — Он начал расседлывать верховую лошадь, не дожидаясь ответа: для картографа всегда найдется место, даже если дом набит до отказа. — А как же! Не беспокойся. Можешь занять ту комнату, в которой останавливался в прошлый раз. — Пикль махнул лениво прислонившемуся к стене конюху, чтобы тот помог разгрузить вьючную лошадь. Лошадь тут же зловеще оскалила на него желтые зубы. — Ну-ка прекрати! — прорычал Пирс и предостерегающе дернул за жесткие волосы полосатой гривы. — Поужинаешь со мной? — предложил Пикль. Пирс с благодарностью кивнул, зная, что ни за еду, ни за пристанище денег с него не возьмут, — ни один картограф-леувидец никогда не расплачивался за ночлег на станциях: в конце концов, именно знания таких, как Пирс, позволяли их обитателям оставаться в живых. Пикль затопал к дому; его толстые ноги сотрясали утоптанную землю двора, как тараны. Хозяин станции весил три сотни фунтов — сплошные кости и мышцы. «Жаль, что шкура его такого странного цвета», — не в первый раз подумал Пирс. Зеленая кожа наводила на мысли о жабах или водяных варанах — просто позор, ведь Пикль был самым настоящим человеком, хоть и выглядел как житель тины под мостом. Опасливо косясь на оскаленную морду вьючной лошади, конюх повел коней в стойла. В сгущающихся сумерках полосы на конских шкурах сливались с вертикалями столбов частокола, и Пирс, опираясь на посох, какое-то время смотрел им вслед; потом он направился в свою комнату, предвкушая давно желанную возможность умыться. На ужин подали густую похлебку, щедро сдобренную ямсом, луком и специями в тщетной попытке сделать не такой заметной жилистость вяленого мяса: свежатинки на станциях в Неустойчивости никогда не бывало. Как всегда, разговор в зале вертелся вокруг последних перемещений потоков леу: не только Пикль интересовался новостями, которые мог сообщить Пирс. Двое курьеров, проводник и купец — все леувидцы — окружили картографа, чтобы перекинуться словечком и выведать, что удастся. Ни с одним из них Пирс не стал особо откровенничать, хоть это и были старые знакомцы. — Мои новости — на продажу, как всегда, — сказал он им. — У меня есть старые карты земель к северу от Широкого, с лучшими местами переправ. Я могу нанести на них последние изменения, или, если хотите, через пару недель карты со всеми поправками появятся в моей лавке. Вы все знаете, где я живу... — В Кибблберри на южной дороге в Драмлин в Первом Постоянстве, — закончил за него, ухмыляясь, один из курьеров. Повернувшись к остальным, он сказал: — Ладно вам, незаконные отпрыски стервятников Разрушителя, — давно известно, что от Пирса Кейлена ничего не получишь, пока не заплатишь. — Вот проклятые кровососы, — беззлобно проворчал Пирс, когда они разошлись. — Хотят знать самые свежие новости, чтобы спасти свои шкуры, но терпеть не могут за них платить. Хоть бы подумали: я три месяца бродил по Неустойчивости, рискуя головой по пять раз на дню, еле отбился от Приспешников у Кулака, чуть не распростился с жизнью, переправляясь через Струящуюся, меня укусила паралич-змея на расстоянии полета стрелы от Блуждающего! И что же — все это за так? Пикль рассмеялся: — Обычная поездка, а? Клянусь тьмой Хаоса, Пирс, ты, должно быть, самый крутой из всех старых грешников, что бродят по Неустойчивости. Немногие могут похвастаться тем, что прожили столько, сколько ты. И ведь чаще всего ты ездишь в одиночку! — Верно, — со спокойной гордостью ответил Пирс. — Занимаюсь этим ремеслом три десятка лет. Боюсь, правда, что со мной мое дело и умрет — из моего паршивого сынка никогда не получится приличного разведчика. Только Создатель знает, что за карты он начертит, оставшись без присмотра. — Ну, мне он казался парнем не промах, когда ты привозил его сюда с собой. — А, сплошное хвастовство! Он крутой, как яйцо всмятку. — Пирс вытянул левую ногу и показал на нее Пиклю: плоть и кости кончались чуть ниже колена; культю с деревяшкой соединяли кожаные ремни. — Это со мной случилось двадцать лет назад, но я и не подумал отступиться. Я видел, как моя собственная нога исчезла в пасти одного из Диких, и все-таки выжил — а сыночек мой морщится, когда камешек попадет ему под спальный мешок. — Пирс подобрал с тарелки остатки похлебки кусочком хлеба и махнул рукой. — Он вгонит дело в гроб, как только меня не станет. У моей девчонки вдвое больше смекалки, чем у него, — такая жалость, что она девка... Чертовски обидно, что еще и второго моего сына забрали наставники, эти раскрашенные ублюдки. Да только что беспокоиться? Меня тут не будет через двадцать лет, чтобы увидеть, как идут дела у Кейлена-картографа. — Пирс неожиданно умолк и недоверчиво покачал головой, прислушавшись. — Проклятие Хаосу, Пикль, — уж не завелся ли у тебя здесь младенец? Откуда-то сверху доносился детский плач — звук, который ни с чем невозможно спутать. Пикль поморщился, так что на щеках его пролегли глубокие зеленые борозды. — До чего докатилась моя станция, а? Ну да, младенец, куда ж деваться! — Он понизил голос. — Родители, молодая пара, отправились в долгое паломничество — так они говорят. Да только младенчик-то — выродок, чтобы мне стать белым и румяным! Вот и стараются бедняги не попадаться на глаза тому вон наставнику. — Пикль кивнул в сторону человека в ало-сиреневом облачении, развалившегося в самом удобном кресле у огня и читавшего книгу через золотой лорнет. Священнослужитель каждые несколько минут взмахивал своей желтой шелковой столой, чтобы подчеркнуть важность и святость того, что читал; колокольчики на столе нежно звенели. — Чего ради тащат они ребенка через Неустойчивость? — спросил Пирс. — Хотят добраться до Звезды Надежды, если не ошибаюсь. Пирс недоверчиво покачал головой: — Бедняги! Ах, Пикль, и когда только люди перестанут верить в чудеса? Они и сами, и малыш рискуют стать мечеными, и все ради мечты, которой не существует. Пикль встревожено взглянул на картографа: — Может быть, это та мечта, которую стоит лелеять. — Скверна и Хаос! И ты туда же! Ты еще расскажи мне, что у тебя в кухонном очаге водятся крылатые саламандры! — Пирс зевнул. — Дружок, пойду-ка я лучше в свою комнату, пока этот наставник, учитель кинезиса, не начал свое представление. Хватит с меня и треньканья его проклятых колокольчиков. Пикль мрачно глянул на ало-сиреневую фигуру. — Не задевай его, Пирс. Кинезис отгоняет от дома хищников Неустойчивости, а уж Диких укрощает точно. — Так говорят наставники. Я вот только гадаю, не звереют ли Дикие от их кривляний еще больше. Ладно, я пошел. Пирс, прихрамывая, двинулся прочь; лишь раскачивающаяся походка этого состоящего из одних жил и мышц человека выдавала отсутствие ноги. Отполированный черный посох, на который опирался Пирс, казался скорее украшением, чем предметом необходимости. Сидящие в зале следили за ним со смесью почтения и зависти. Пирс Кейлен был легендой: житель Неустойчивости, тридцать лет выходящий невредимым из любых передряг, картограф, в одиночку отправляющийся в такие места, куда никто другой не осмелился бы сунуться без вооруженной охраны... Обладая всеми инстинктами добычи, он, однако, проявлял еще и таланты охотника, и поговаривали, что даже самые свирепые из Приспешников предпочитают не становиться мишенью для метательных ножей, которые Пирс носит в ножнах на груди, на бедре и даже в своем единственном сапоге. * * * Пирс успел раздеться до пояса и положить ножи на постель, когда раздался стук в дверь. Привычка заставила его тут же вооружиться, прежде чем впустить посетителя; Пирс не ожидал нападения и не ощущал опасности, но в Неустойчивости не выживают те, кто позволяет себе неосмотрительность. — Кто там? — спросил он, прижимаясь ухом к двери; не нужно было обладать богатым опытом, чтобы уловить легкие вибрации неправильности, исходящие от одного из отверженных. — Меня называют Богомол, — последовал ответ. — Ты, должно быть, заметил меня в зале. Я хочу поговорить с тобой о карте. Пирс отодвинул засов, хорошо представляя себе, кого увидит. Действительно, человек, стоявший за дверью, был, как и Пикль, отверженным — или, как их еще иногда называли, неприкасаемым, — и имя Богомол очень ему подходило. Пирс действительно заметил его в зале: не обратить на него внимания было трудно. Не менее семи футов ростом, Богомол отличался членами такими же длинными и тонкими, как и насекомое, чье имя он носил. Чтобы войти в дверь, ему пришлось сложиться чуть ли не вдвое, да и в комнате выпрямиться он не мог: потолок был для этого слишком низок. Пирс спрятал нож и показал рукой на постель: — Садись. Тебе нужна карта? Ты покупаешь ее для себя? — Нет. Я хочу сказать, что я на самом деле ничего не покупаю. Я хочу продать. — Богомол сунул руку за пазуху и вытащил кожаную карту, намотанную на деревянный стержень. — Я не покупаю карт, — сказал ему Пирс. — Я их составляю. — Однако он все же протянул руку за свитком. Всегда можно узнать что-нибудь новое, взглянув на карту другого мастера. Об этом моменте Пирс мечтал всю жизнь: о той восхитительной минуте, когда его руки развернут карту тромплери и он погрузит взгляд в ее несравненную магию. И все же сейчас, когда мечта стала реальностью, он никак не мог поверить в то, что желанное мгновение наступило. Он смотрел вытаращив глаза, чувствовал, как у него отваливается челюсть, и все же не мог поверить. Карта тромплери! Одно из тех легендарных чудес, в существовании которых он никогда не был полностью уверен, теперь развернулось перед ним во всем своем великолепии... — Где... где ты это взял? — заикаясь, наконец выдавил из себя Пирс. Колени его дрожали, и он тяжело опустился на постель рядом с Богомолом. — Какое это имеет значение? Мне нужно одно: узнать, хочешь ли ты ее купить. — Человек наклонился, приблизив свое узкое лицо к лицу Пирса. Нос и подбородок Богомола были острыми, как у насекомого, длинные пальцы с удивительной силой стиснули как браслетом, руку Пирса, хотя запястье отверженного было не толще ручки метлы, а пальцы походили на стебли. — Хочешь ли купить? Пирс усилием воли вернул себе обычную осторожность и подавил охватившую его дрожь. Он терпеть не мог, когда его касался кто-то из меченых, хотя в данном случае Богомол проявил осторожность, не коснувшись голой кожи человека. — Ну, для меня в ней нет особой ценности, — ответил Пирс. — Я занимаюсь землями, лежащими к северу от Широкого, а здесь изображены места к югу от Степенного. Кому, во имя Порядка, вздумается туда отправиться? Ведь те края даже за пределами Восьмого Постоянства! — Не дури мне голову, картограф! Я знаю, какова цена карты тромплери для таких, как ты! Да ты готов за нее душу продать в надежде раскрыть секрет и научиться делать подобные! Сколько ты мне дашь? — Я не вожу с собой много денег. Зачем они мне в Неустойчивости? То немногое, что я имею, я храню дома, в Первом Постоянстве. — И ты прекрасно знаешь, что я не могу заходить так далеко во владения Порядка. Помимо того, что Постоянство делает меня слабым, как больная кошка, я не имею никакого желания попасть в лапы наставникам. Так сколько у тебя есть с собой? — Несколько медяков — только чтобы заплатить за услуги конюху или купить еды, пока я не доберусь до дому. — Брось! Ни один человек с твоим опытом не путешествует без маленького запасца на всякий случай. Не принимай меня за меченого мальчишку, который заблудился в Неустойчивости и никогда не встречал картографа. Я знаю, что к чему. У тебя где-то припрятаны вовсе не одни медяки. — Ну... золотой и три сребреника. Это все. Да, я заплатил бы их за карту тромплери, но ты должен знать, что она стоит гораздо больше. — Я согласен на монеты и твою лошадь в придачу. — Вьючную лошадь? — Нет, верховую. Пирс бы искренне смущен. — Мы с этой кобылой давно вместе, многое пережили. К тому же она — переправная лошадь. Леувидцы, путешествующие по Неустойчивости, бывают не очень довольны, когда такие кони попадают в чужие руки. — Закон этого не запрещает. Такова моя цена — и цена умеренная. Соглашайся, или распрощаемся. — Вот я и задаюсь вопросом о причинах твоей... умеренности. — Не притворяйся дураком. Ты прекрасно все понимаешь. Мне нужны деньги и лошадь. Моя собственная споткнулась и охромела. Если хочешь, я ее тебе отдам. Пирс молчал, задумавшись. Карта, конечно, краденая. Он никогда не сможет признать, что владеет ею, не сможет и перепродать. Тот факт, что Богомол так спешит от нее отделаться, говорит также о том, что настоящий владелец вот-вот его настигнет. Но руки Пирса тосковали по карте, рассудок жаждал разгадать ее загадки. — Ладно, — сказал он. — Я ее куплю. И твою хромую клячу я тоже возьму. Приходи через полчаса, и я приготовлю деньги и бумаги. К тому времени, когда Богомол вернулся, Пирс уже извлек деньги из тайника и переписал свидетельство о владении лошадью. Он молча вручил монеты и бумагу, получив взамен карту и другое свидетельство. Осматривая кожу, чтобы удостовериться: карта та самая, которую ему показывал Богомол, Пирс небрежно бросил: — Не вздумай пустить по моему следу ищеек, Богомол. Я слишком хорошо знаю такие уловки. Карта исчезнет, как только за тобой закроется дверь. Никто ее у меня не найдет, и они снова возьмутся за тебя, только еще больше разъярятся. — Мой язык — не грязное помело, — возмущенно заявил Богомол. — Никто никогда от меня ничего не услышит, даже если будет спрашивать. — Заботься о моей лошади, — не обращая внимания на его тон, продолжал Пирс. — Если когда-нибудь надумаешь продать ее снова, пошли известие в Кибблберри. Кстати, ее зовут Игрейна. — До чего напыщенно, — отозвался Богомол. Легенда — а может быть, история — гласила, что однажды в Мейлинваре была великая маркграфиня по имени Игрейна. Говорили, что она пошла войной на Едрон, сочтя себя оскорбленной тамошним монархом, что кончилось для него весьма плачевно. Богомолу явно не понравилось имя, но он сказал только: — О лошади я позабочусь: она моя единственная надежда выбраться отсюда, — засунул деньги и бумагу за пазуху, кивнул и вышел. Пирс почти не заметил его ухода. Он жадно рассматривал свое приобретение, наслаждаясь красотой карты и искусством ее создателя, благоговейно касаясь тонких линий, уже предвкушая, как он разделит свою радость с Керис. Ну и с Фирлом, конечно... Потом неохотно он спрятал карту в тайник, где хранил самые ценные вещи во время путешествий. Пирс надеялся, что этим вечером к нему заглянут еще несколько человек — на этот раз покупателей его собственных карт, и он совсем не хотел, чтобы кто-нибудь увидел его сокровище. Действительно, за час он продал четыре карты, на которые нанес самые свежие изменения. Потом, как раз когда он уже собрался расстелить одеяло поверх соломенного матраца и улечься спать, в дверь снова постучали. Как и раньше, он по привычке вооружился ножом и попросил посетителя назваться; однако Пирс устал, а потому не заметил эманации, которые могли бы его предостеречь. Имя, которое он услышал, было ему незнакомо, но Пирсу показалось, что он узнает голос служанки, и он отодвинул засов. В конце концов, никто же не ожидает нападения внутри станции. Никому в голову не придет опасаться Приспешника Разрушителя, особенно когда этажом ниже творится священнодействие кинезиса, долженствующее отвратить именно такое зло. И уж подавно никто и вообразить себе не смог бы появления одного из Диких... Однако стоило Пирсу отодвинуть засов, как дверь с силой распахнулась. Удар пришелся ему по груди и руке, нож был выбит, и прежде чем Пирс успел издать хоть звук, нападающий повалил его, и две когтистые лапы, каждая величиной с тарелку, сомкнулись на его горле. Все произошло так быстро — и так невероятно силен был убийца, — что никакой надежды на спасение Пирсу не осталось. Извиваясь под тяжестью мохнатого тела, колотя кулаками по тупой морде чудовища, пытаясь выцарапать его желтые глаза, Пирс заметил Приспешницу, со сложенными на груди руками стоящую позади своего ручного зверька. Ее окровавленные пальцы нетерпеливо барабанили по плечам, и Пирс понял, что пришла его смерть. У него только промелькнула удивленная мысль: неужели все должно кончиться именно так, в относительной безопасности станции, а не где-то на просторах Неустойчивости, как он всегда думал... ГЛАВА 2 Не посылали больше сюда своих моряков заморские земли, и не увидели маркграфы Мейлинвара парусов своих кораблей, возвращающихся с богатым грузом благовоний Премантры и драгоценных тканей Бразиса. Не приходили больше караваны из Едрона и Беллистрона. Всюду вокруг была леу. Все вокруг стало Неустойчивостью, которую люди боялись пересекать. Превратился Мейлинвар в восемь обломков кораблекрушения на волнах океана, и никто не знал, куда плыть. Книга Разрушения, I: 7: 8–11 Отряд Благородных проехал по окраине Кибблберри быстрым галопом; шестерых женщин и пятерых мужчин окружали два десятка Защитников, позади слуги вели вьючных животных и ехали кинезис-наставники. Серая и коричневая, как предписывается мирянам, одежда Благородных была из лучшей замши, тонкого полотна и мягкой шерсти, а медальоны с гербами владений сверкали золотом и даже драгоценными камнями, что едва ли могло вызвать одобрение церкви. Защитники — все как один из столь же знатных семейств, как и те, кого они охраняли, — были прекрасно вооружены. Керис Кейлен отложила работу и подошла к двери лавки, чтобы полюбоваться отрядом. Даже слуги Благородных лучше одеты и ездят на лучших конях, чем жители Кибблберри, подумала она. Зависти девушка не чувствовала. Благородные и их слуги были далеки от нее, как леса Восьмого Постоянства, хоть подобные товарищества довольно часто проезжали мимо. Керис никогда ни с кем из Благородных не разговаривала и сомневалась, что такое когда-нибудь случится: в лавку они не заглядывали. Если у Защитников возникала надобность в картах, они приобретались через посредника. Сами Благородные редко снисходили до покупок. Отряд, должно быть, направлялся в Неустойчивость, но путешественники были веселы, шутили и флиртовали друг с другом, явно не думая об опасностях, ожидающих их за цепью часовен кинезиса. Они были молоды, красивы, казались такими беззаботными, — но Керис не поменялась бы местами ни с кем из них. Слишком многие из этих молодых людей скоро распростятся с жизнью, выполняя свой долг Защитников; слишком многим женщинам предстоит растить своих детей без отцов, а потом потерять сыновей, как и мужей, убитыми или мечеными в Неустойчивости. Недаром на древнем языке Благородные назывались «вооруженными оружием отцов»: мужчины были рождены, чтобы носить оружие, а женщины — чтобы стать женами и матерями Защитников, как это происходило на протяжении многих поколений. Керис такой жизни не завидовала. Гораздо лучше, считала она, быть умелым леувидцем-картографом, как ее отец, всегда с насмешкой смотревший на шумливых молодых Благородных с их прекрасным оружием и породистыми конями. «В Неустойчивости они со своими наставниками лишь напрашиваются на неприятности, — однажды бросил он. — Лучше путешествовать в одиночку. Умный человек постарается быть тихим и незаметным, а не бросать вызов опасности. Никогда не отправляйся в паломничество с проводником, который нанимает Защитников, Кери, — такой парень своего дела не знает». Один из молодых всадников заметил Керис, стоящую в дверях лавки, и подмигнул ей. Девушка рядом с ним хихикнула и сказала что-то, заставив спутника рассмеяться... через мгновение их уже не было видно. Пожав плечами, Керис вернулась к своей работе. Какое это все имеет значение! И тут она резко вскинула голову, осознав, что только что увидела — увидела за дорогой и лежащими за ней полями и лесами... Или, точнее, не увидела. Вдали на горизонте за пределами Постоянства высились горы, и из двери лавки в ясный день можно было видеть все вершины. Керис еще и четырех лет не исполнилось, когда она научилась называть по именам все пики: Горшок, Печку, Тень, Топор, Чепец, Клобук... Горы назывались Непроходимыми. А теперь Топор исчез. Последние три дня были пасмурными, и вершины скрывались за тучами, а вот теперь, когда погода улучшилась... Керис ошарашенно выглянула в дверь еще раз. Действительно, Топор исчез. Горный хребет был на месте, все остальные вершины были на месте, а Топор на самом деле исчез. На его месте зияла пустота, словно в челюсти, лишившейся зуба. Керис развернулась на месте в нетерпеливом желании поделиться с кем-нибудь новостью, но остановилась. Дома была только ее мать, а ее лучше не тревожить. Керис вздохнула, не в первый раз пожалев, что отец еще не вернулся домой. Потом она вспомнила о старике Медропе, который заново покрывал дерном крышу сарая. Он, конечно, мало что знает, но все же хоть с кем-то она сможет обсудить случившееся. Керис вышла из лавки и обошла вокруг дома: ей не хотелось тревожить мать. Артикуса Медропа она нашла во дворе; тот раскладывал на своем лотке у подножия лестницы нарезанный дерн. — Мастер Медроп... — начала Керис, но старик перебил ее: — Ну и прекрасный дерн я для вас раздобыл, — ткнул он в заготовленные пласты мускулистой рукой. Несмотря на возраст, он было ловок и сухощав, даже лицо его казалось жилистым. — Скажи об этом своему папаше, когда он вернется домой. Я нарезал его в поле на холме Джекитт, там цветет много ромашек и колокольчиков. Летом вашей крышей любоваться можно будет. Пришлось поспорить в Управе, чтобы мне разрешили взять дерн: законники упирались, как сам Владыка Карасма, скажу я тебе. — Мастер Медроп, — не выдержала Керис, — ты видел Топор? Старик равнодушно посмотрел на девушку. — Ясное дело, видел, или, вернее, не видел. Его больше нет. — Он наклонился и стал накладывать пласты дерна на лоток. — Чего теперь о нем вспоминать, девонька. — Чего вспоминать? Как же можно забыть гору? — Проще простого — ее нет, и все тут. Это ж далеко, да и зачем она нам, даже когда была. Они, Непроходимые, за пределами Порядка. Пока живет Постоянство — а это будет, пока мы живем праведно, — к чему тревожиться? Ты, девонька, лучше побеспокойся о балке в сарае. Больше года или двух она не продержится, новый дерн не поможет крыше, если балка рухнет. Керис позволила болтовне старика отвлечь себя от исчезновения горы. — Так мы уже лет пять назад посадили дерево на замену, но в Управе говорят, что можно будет спилить то, из которого получится балка, только когда нашему будет десять лет. И мы давно уже записались в очередь за буреломом, да только список желающих такой длинный, что придется ждать не один год. — Керис знала, как недоволен этим был ее отец, считавший, что Управе не следовало бы так противиться ввозу древесины из Неустойчивости. Артикус закряхтел. — Ну, законникам не понравится, если крыша рухнет. Это ведь изменит ландшафт, и что тогда? Я скажу в Управе, что балка сгнила. Может быть, тогда они передумают. Керис поблагодарила старика и вернулась в лавку, но не удержалась и снова бросила взгляд на покрытые снегом вершины. Горы всегда казались такими неизменными, такими неподдающимися — даже времени. Девушка не помнила никаких перемен в их очертаниях. Впрочем, может быть, напрасно было считать, будто горы не меняются. В конце концов, они же не похожи теперь на предметы, по сходству с которыми были названы. Чепец носили все замужние женщины, но Керис никогда не видела чепца, похожего на Чепец — гору, одну из Непроходимых. Если уж на то пошло, гора больше напоминала треуголку наставника. Клобук тоже ничем не походил на головной убор, без которого вдовам не разрешалось выходить из дому. Керис в первый раз задумалась о том, сколько изменений вокруг должно было произойти за тысячу лет со времени Разрушения, но это была не та мысль, на которой ей хотелось задерживаться. Бросив последний взгляд на изменившиеся очертания Непроходимых, девушка вернулась на свой табурет и взялась за работу. Для первого дня лета было очень тепло. Иногда в Первом Постоянстве, в тени гор, наступление теплого сезона запаздывало, но в этом году погода обещала быть жаркой. Солнечные лучи лились в открытую дверь, на полу рядом с кипой листов кальки, свернувшись в пушистый комок, спала кошка. Ветерок, катавший по прилавку свиток пергамента, нес нежные весенние ароматы. Керис была одета легко; закатав рукава и высоко подоткнув юбку (что, может быть, и вызвало смешки Благородных), она наслаждалась ощущением солнечного тепла на коже, работая над образцом новой карты. Девушка окунула в краску тонкую кисточку и мгновение помедлила, прежде чем коснуться листа пергамента, приколотого к чертежной доске. Такая заминка стала для нее ритуалом, чем-то, что она совершала не задумываясь, — из почтения к отцу. Ему не нравилось, что Керис раскрашивает карты, и он примирился с этим, только когда убедился, что такие карты пользуются большим спросом. Согласие с нововведением дочери не мешало ему, правда, ворчать, ругая новомодные идеи и глупые женские выдумки. Воспоминание об этом вызывало у Керис чувство вины каждый раз, когда она окунала кисточку в растительную краску, — поэтому она и медлила. Однако когда Керис раскрасила лес Таггарт на карте зеленым, это оживило сделанный тушью чертеж. Под кисточкой девушки карта оживала, но все же Керис приходилось сдерживать желание превратить ее в произведение искусства, чтобы не нарушить точности, — ведь недаром она была дочерью картографа. Кошка у двери фыркнула и беспокойно завозилась. Керис продолжала работать, размышляя при этом о новой ужасной дыре в линии гор на горизонте, о своей матери, о брате... Мысли эти были невеселыми и тревожными, и прогнать их удавалось, только сосредоточившись на работе. Карта постепенно приобретала знакомые очертания. Первое Постоянство, раскинувшееся у подножия Непроходимых (проклятие, придется теперь стирать Топор), похожее на овал, с многочисленными городками и деревнями и единственным большим городом, Драмлином; на другом берегу Струящейся. Второе Постоянство — меньшая, совершенно круглая равнинная территория... Между ними — Блуждающий, но поток леу Керис пока не стала наносить на карту — нужно было дождаться, когда вернется отец с новыми координатами Твари. Кисточка переместилась к Третьему Постоянству, прихотливый контур границы которого отражал складки пересеченной местности вокруг... Отвлекла Керис от работы кошка: она подняла голову, прижала уши и зашипела. Снаружи донесся шум — какие-то всадники свернули с дороги, проходящей мимо дома, и остановились у лавки. Керис стала мыть кисточку; она сама сделала ее из кошачьего меха и не собиралась позволить краске засохнуть, пока она будет обслуживать покупателей. Кошка — названная матерью Керис Ерри — встала, изящно потянулась и вскочила на прилавок. Керис рассеянно погладила ее и убрала незаконченную карту на полку. В этот момент двое всадников остановились перед дверью лавки; их кони — верховые и вьючные — были приземистыми животными, более привычными к пахоте, чем к далеким путешествиям. Керис быстро расправила юбку и пригладила волосы, пытаясь придать себе опрятный вид. Она достигла возраста паломничества и считала себя взрослой, но не могла, к своему огорчению, не знать, что посетителям лавки она казалась скорее девочкой, чем женщиной. Ее фигура оставалась мальчишеской, и Керис давно примирилась с сознанием, что женственные округлости появятся у нее, возможно, только после рождения первого ребенка. Не улучшали дела и волосы неопределенного каштанового цвета, а также покрытая веснушками кожа. В результате Керис выглядела скорее сорванцом, чем взрослой девушкой. Хорошенькой ее не делали даже серые глаза, отливающие голубизной в ясные дни и похожие на зимнее небо в ненастье. Слишком длинный нос, слишком широкий рот и чересчур решительный подбородок, большие руки и длинные ноги никак не соответствовали образцам девичьей красоты; впрочем, при всем этом Керис была скорее незаметной, чем уродливой. Она была из тех женщин, мимо которых мужчины на улице проходят, не оглядываясь, не замечая в них ни страсти, ни ума, ни характера только потому, что лицо и фигура не обещают ничего, кроме посредственности. Керис, конечно, огорчала ее внешность, но девушка никогда особенно о ней не задумывалась, не имея пока еще для того оснований. Ее единственный опыт общения с противоположным полом заключался в сопротивлении редким попыткам прыщавых юнцов сунуть руку ей под блузку, когда темными зимними вечерами они вместе возвращались домой из школы; если это и значило быть женщиной, то Керис не завидовала смазливым девчонкам — привлекательность только создала бы больше подобных проблем. Тем не менее сейчас, глядя, как молоденькая женщина примерно ее возраста соскользнула с лошади в раскрытые объятия спутника, Керис пожалела, что не выглядит солиднее. Покупатели чаше прислушивались к словам человека, продающего карты, если считали, что тот обладает достаточным жизненным опытом. Молодожены, решила Керис, собравшиеся в паломничество, прежде чем устроиться в своем новом доме и завести детей. Ей не раз приходилось видеть такие пары. Мужчина и женщина вместе вошли в лавку, обеспокоенные, усталые, покрытые пылью, явно мечтающие о возможности умыться и отдохнуть. — Привет, — сказал мужчина, делая положенный кинезис: правая рука коснулась лба и губ. — Нам посоветовали обзавестись картой Первого Постоянства и сказали, что купить ее можно здесь. Можем мы видеть картографа? Керис, также сделав кинезис, покачала головой: — К сожалению, нет. — «Сына хозяина тоже нет на месте, как было бы положено, — подумала она, — Впрочем, я же здесь, так в чем дело?» — Могу я вам помочь? Вы паломники? — Да, из Второго Постоянства, — с печальным вздохом, вырвавшимся из глубины души, ответила женщина. Керис сразу почувствовала к ней симпатию. — Дорога была трудной? — Ужасной! Двое сделались мечеными, — только представь: двое! И пришлось пересечь целых шесть потоков леу, четырех из которых не было на карте. Проводник сказал, что ничего подобного не видел многие годы. — Жена не хочет возвращаться обратно, — уныло заметил мужчина. — У проводника будут уже новые карты к тому времени, когда вы двинетесь в обратный путь, да и вероятность оказаться мечеными при возвращении меньше, — попыталась утешить их Керис. — Такое обычно случается при первой попытке пересечь поток леу. — Да, так нам говорили, — ответила женщина. — Но я слышала, что все же это может произойти. — Может, конечно, но только очень редко. — Не хочу я возвращаться. Ведь если мы останемся здесь, паломничество все равно будет считаться совершенным? — Ну, Кози, — с покровительственным терпением заговорил мужчина, — ты же сама знаешь, что начнешь скучать по своей маме и сестрице, не пройдет и нескольких недель. Мы должны вернуться. — Он повернулся к Керис. — Нам нужна карта Драмлина, девица. Керис показала на карту, висевшую на стене позади прилавка: — У нас есть вот такие. На них отмечены все постоялые дворы для паломников и все святые места в городе, которые положено посетить. А есть еще и такие. — Керис расстелила на прилавке другую карту. — Здесь изображено Первое Постоянство целиком и нанесен самый удобный маршрут от храма к храму. Видите? Они все пронумерованы. Те, посещение которых обязательно, отмечены красным, остальные — синим. Названия написаны рядом. Кози с сомнением посмотрела на схему: — Вряд ли мы разберемся в карте. Мы ведь простые крестьяне... Ее муж смущенно кивнул, подтверждая слова женщины. — Ну, тут на самом деле ничего трудного нет, — ответила Керис. — Представь себе, что ты птица и смотришь на землю сверху. Так ты и будешь видеть окрестности: все будет казаться очень маленьким и немного странным, потому что ты смотришь сверху. Вот посмотри: это лес, а это — дорога. А здесь — деревня: видишь домики? А вот это — речка... — Ох! Ты только посмотри, Джакс, — мельница! — Правильно. Так что если ты выйдешь на эту дорогу и захочешь добраться до того храма, тебе нужно будет свернуть направо на перекрестке у мельницы. — Надо же, как все просто! Джакс, ты видишь? Если у нас будет карта, можно не платить проводнику! — Так гораздо дешевле, — согласилась Керис. — И всегда можно спросить дорогу, после того как вы посмотрите на карту и решите, куда хотите отправиться. — Сколько стоит карта? — спросил Джакс. — Та, что на кальке, — сребреник. Пергаментная дешевле, всего полсребреника. Но для нее нужен кожаный футляр, а он стоит двадцать медяков. — Сребреник за карту — это дешево, — с удивлением сказала Кози. — Я думала, карты очень дорогие. Мы решили, что нанять проводника обойдется дешевле. — Карты Неустойчивости действительно дорогие. Картографы вроде моего отца проводят там половину каждого года, рискуя жизнью. Ну а карты Постоянств почти не требуют поправок: благодаря Закону в Постоянствах ничего не меняется. Послушайте, если хотите получить совет, могу сказать вам вот что. Не стоит ехать прямо в Драмлин. Посетите сначала храм Посвященной Марлед. До него всего полчаса езды в сторону от главной дороги, когда отъедете от Кибблберри. Вот здесь, видите? — Она показала изображение храма на карте. — Этот храм из обязательных. Рядом с ним есть монастырская гостиница, а за небольшую плату вы можете стать лагерем в поле. Храм построен на том месте, где Посвященная молила Создателя простить ей неверие. Она, конечно, тогда еще не была Посвященной. Там можно увидеть скалу, которая расплавилась, когда Создатель послал Марлед предостережение. И у реки чудесные места — как раз то, что нужно для отдыха после трудного путешествия и для того, чтобы испросить у Создателя прощения за грехи. Самое лучшее начало паломничества! — Звучит очень соблазнительно, — вздохнула Кози. — Я так устала! — Драмлин в полутора днях пути от Кибблберри, — добавила Керис. — Если вы отправитесь в храм Посвященной Марлед, а не в город, то сможете оттуда проехать в следующий обязательный храм, храм Посвященного Галлико, а потом и еще в один. Затем можно свернуть сюда, — палец Керис скользил по карте, — и посетить еще пять небольших святилищ; все они находятся в лесу Таггарт. Можно выбрать и другой маршрут — к обители Посвященной Фелмины. Вот здесь вы вернетесь на главную дорогу. Если вы посетите и некоторые другие храмы, то выедете к Драмлину с севера. Большинство паломников так и делают. Кози повернулась к мужу: — Давай и мы выберем этот путь, Джакс! Тот решительно расправил плечи. — Хорошо. Мы покупаем эту карту. Насчет второй... Керис улыбнулась: — Знаете, я не должна бы вам этого говорить, но в городе вы всего за несколько медяков купите подержанную карту у какого-нибудь паломника, который уже возвращается в собственное Постоянство. Может быть, вам и эту удастся продать, хотя такое сделать будет труднее: большинство паломников уже запасутся картами здесь по дороге в Драмлин. Мужчина явно повеселел. — Прекрасная мысль! — Он порылся в кошеле, который висел у него на шее, и достал сребреник. Керис скатала карту и перевязала ее лентой. — Вот, держи. И да будет с вами в пути благословение Создателя! — Она сделала прощальный кинезис. — Спасибо, — ответила Кози, тоже делая соответствующий жест. — Ты такая милая! Я уже смотрю теперь на паломничество без такого страха, как раньше. Керис подошла к двери и смотрела, как супруги садятся на коней и уезжают. Потом девушка вернулась в лавку и взяла с прилавка монету. Поколебавшись мгновение, она опустила сребреник в карман фартука. Из соседней комнаты донесся слабый голос: — Они уехали? — Да, мама, уехали, — ответила Керис. Она прошла в основное помещение дома — кухню, где на постели у окна лежала ее мать, закутанная в одеяла, несмотря на теплый день. Из-под одеяла были видны лишь бледное изможденное лицо женщины и худые руки, беспокойно перебирающие заплатанное покрывало. — Твой отец сказал бы, что ты выбросила верный заработок — не продала вторую карту. Керис кивнула, ничуть не раскаиваясь. — Они крестьяне, денег у них немного. Обойдемся мы без их сребреника. — Девушка всплеснула руками. — Едут на тех же лошадях, на которых и пашут, бедняги. Наверное, они год потом не смогут свести вместе колени. А жена из уважения к Закону уже и юбку надела — должно быть, ей ужасно неудобно теперь ехать на таком коне. — Но, Керис... Девушка не дала матери закончить фразу. — Безобразие, что им вообще пришлось сюда ехать, рисковать жизнью, пересекая Неустойчивость, — и ради чего? — Ради спасения души, Керис, милая. — Но почему это нужно для спасения души? Разве не достаточно, если они будут молиться в храмах собственного Постоянства? Почему все мы обязаны совершить раз в жизни такое никчемное путешествие и почему церковное проклятие и ад грозят тем, кто этого не сделает, какую бы праведную жизнь они ни вели? По- моему, паломничество нужно церкви просто для того, чтобы стричь овечек-верующих. — Чепуха, милая, и ты это знаешь. Если им понадобится, церковники обдерут нас ничуть не меньше в наших местных храмах. Мы совершаем паломничество, потому что так желает Создатель: мы должны хоть раз в жизни показать, что ставим его выше наших личных желаний и даже выше собственной безопасности. — Неужели Создатель так... так мелочен? Это неправильно, мама. Люди ведь умирают в Неустойчивости, умирают или становятся мечеными, и их изгоняют из Постоянств, так что они уже никогда не могут вернуться к своим близким, — разве это справедливо? Выражение лица женщины говорило о том, что она уже много раз слышала такие речи от дочери. Она спокойно ответила: — Те, кто умирает, попадают прямиком на небеса. Ты была бы более терпима в вопросах веры и Закона, если бы была старше и ближе к смерти, дитя. Керис поморщилась. Слова матери отозвались болью в ее душе: девушка прекрасно видела, что той становится все хуже. Огромная опухоль, поселившаяся внутри у Шейли Кейлен, высасывала из нее жизнь. Женщина стала немощной. Даже ее волосы, когда-то густые и роскошные, казались теперь ломкими и тонкими, как кружево, украшающее ворот ее ночной рубашки. Такая вольность была нарушением Закона, но ясно говорила: раньше Шейли была сильна духом и готова восстать против тирании наставников, даже если это и выражалось всего лишь в украшении нижнего белья. Керис сказала матери с непривычной нежностью: — Отец скоро вернется домой. Может, даже еще сегодня. — Может быть. Но, Керис, ты ведь слышала, что сказала та паломница: им на пути встретилось четыре не нанесенных на карту потока леу. Отцу придется много потрудиться. Ты положила сребреник в кассу? Керис покачала головой и вынула монету из кармана. — Чтобы Фирл пропил или проиграл его? Нет. Сребреник пойдет на снотворное тебе, и еще останется, чтобы заплатить мастеру Фериту за ямс и лук, которые он купил для нас на рынке на прошлой неделе. Фирлу незачем об этом знать. Мать вздохнула. — Мне не нужно... — начала она, но ее прервал неожиданный отчаянный визг кошки. — Ерри! — удивленно воскликнула Керис и выглянула в лавку, чтобы узнать, что так испугало обычно спокойное животное. Во дворе спешивался еще один посетитель. — Тихо! — зашипела на кошку Керис. Та забилась в угол и сердито била хвостом. Керис посмотрела за дверь, подумав, что дело в собаке, которая может сопровождать путника, но ничего не увидела. У двери оказались привязаны две переправные лошади, одинаковые, как близнецы. Маленькие, с толстыми шеями, жесткими гривами и жилистыми ногами, с покрытыми черными и коричневыми полосами грязно-серыми шкурами, эти животные не блистали красотой и часто вызывали насмешки тех, кому не приходилось на них ездить. Их ценность заключалась в выносливости — переправные лошади могли скакать много часов, неся тяжелые вьюки, — а также в умении прыгать: не в высоту, а в ширину. Задние ноги таких коней были подобны стальным пружинам, но при этом их спины были узкими и с хорошей прослойкой жира, так что ездить на них было удобно. За такие достоинства переправным лошадям прощали плохой характер и нетерпеливость. Жители Неустойчивости — те леувидцы, чьи семьи жили в Постоянствах, но кто зарабатывал на жизнь как проводник, картограф или торговец, — не признавали никаких других коней и по традиции возмущались, если такие животные попадали в чужие руки. Даже если бы она не увидела коней, Керис скоро поняла бы, что их владелец — житель Неустойчивости. Его окружала аура уверенности в себе и пренебрежения к общепринятому, типичная для тех, кто выбирал себе занятие за пределами Постоянств. Проводники, курьеры, купцы, картографы — люди, ведущие полную опасностей и часто одинокую жизнь, обращали мало внимания на условности, и хотя некоторые терялись, оказавшись в городе, по большей части обладали той же спокойной уверенностью в себе, что и этот человек. Его коричневая одежда была такого же высокого качества, как и одежда Благородных, но лишь в общих чертах соответствовала требованиям Закона. Керис предположила, что путник больше заботился об удобстве, чем об одобрении наставников. С виду ему было лет тридцать пять — сорок. Когда он ловко спрыгнул с коня, девушка заметила длинный кнут, висевший на луке седла. Она видела такое оружие и раньше — плетеная кожа была унизана кусочками стекла — и сразу подумала: что за крутой парень. Глаза человека походили на черный обсидиан; взгляд, который он бросил на Керис, выражал полное отсутствие интереса. Он не видел в девушке ничего, что могло бы вызвать хоть проблеск любопытства, и заглянул в лавку поверх ее головы. Керис, униженная и задетая, отвернулась от посетителя и прошла за прилавок. Человек остановился в дверях и оглядел помещение. Даже делая приветственный кинезис, он, казалось, все еще не замечал девушки. Когда он заговорил, он смотрел на карты на стенах, а не на нее. Голос его, резкий и неприятный, напомнил Керис скрежет камней, катящихся с горы. — Пирс здесь? — спросил он. Говорил человек вполне вежливо; только его голос производил странное впечатление. Кошка выгнула спину и оскалилась, трясясь от ужаса; шерсть ее встала дыбом. Керис изумленно заморгала: она никогда еще не видела животное в таком состоянии. Кто бы ни был этот человек, одним своим присутствием он превратил Ерри в комок невыносимого страха. — Мне очень жаль, — ответила Керис, все еще глядя на кошку, — его нет. Чем я могу помочь? — Она наконец оторвала взгляд от кошки и посмотрела на посетителя. Он носит метательные ножи, заметила она. Керис никогда не видела их ни у кого, кроме отца: овладеть искусством метания было трудно, и немногие считали нужным тратить на это время. — Я должен увидеть Пирса. Это очень важно. Где он? — Посетитель взглянул на Керис, но без особого интереса; он явно не собирался больше ничего объяснять. — Он уехал для съемки местности. Вернуться должен уже совсем скоро. — А-а... Значит, мне придется заглянуть еще раз. — Он сделал прощальный кинезис и повернулся к двери. — Может быть, я могу что-то передать? — с холодной вежливостью поинтересовалась Керис. Какое-то извращенное чувство побуждало ее попытаться задержать незнакомца, заставить его увидеть в ней человека, а не смотреть на нее, как на предмет мебели, — и притом весьма непрезентабельный. Он оглянулся от двери. — Если бы мне были нужны карты со всеми новейшими изменениями, дитя, я все равно не смог бы получить их у тебя, раз Пирс еще не вернулся со съемки. — Тон его был любезен, но «дитя» заставило Керис ощетиниться. «Ах ты, недоносок!» — подумала девушка, наслаждаясь про себя запретным словом. Ерри в своем углу продолжала шипеть и плеваться. Теперь посетитель услышал и впервые бросил взгляд на кошку. Шерсть ее стояла дыбом, спина была выгнута, зубы оскалены. Впечатление, которое поведение кошки произвело на незнакомца, оказалось совершенно неожиданным. Он замер на месте, темный румянец медленно поднялся по шее и залил загорелое лицо. Это не было смущение, поняла Керис, — это был стыд. Крутой парень покраснел, словно подросток, которого поймали за подглядыванием в окно девичьей спальни. На мгновение он, казалось, совершенно растерялся. Дважды он пытался заговорить и дважды закрывал рот, как будто боялся сказать лишнее. Керис вытаращила на него глаза. Уверенный в себе, вооруженный кнутом и метательными ножами житель Неустойчивости, и краснеет, как школьник? Невероятно! — Пирса еще кто-нибудь спрашивал недавно? — выдавил он наконец из себя. Скрежещущий голос прозвучал еще более резко, и Керис чуть не подпрыгнула на месте. — Все спрашивают Пирса, — сварливо ответила она. — Никому, похоже, и в голову не приходит, что я достаточно разбираюсь в картах. — Я имею в виду — его лично. Не было кого-то, кто не собирался покупать карту? — Ты хочешь сказать — вроде тебя? — Керис покачала головой. — Нет, не могу припомнить, чтобы в последнее время такое случалось. — Она смотрела ему прямо в лицо, и посетитель наконец, казалось, заметил девушку. Поблагодарив ее, он снова сделал прощальный кинезис и вышел из лавки. Ерри тут же воспользовалась возможностью найти убежище на кухне. Керис осталась стоять на месте, хоть тоже чувствовала непонятный страх. Она стала вспоминать все случившееся, пытаясь понять, что представлял собой незнакомец. За годы, проведенные в лавке, Керис узнала многих леувидцев, которые постоянно приезжали и уезжали из Первого Постоянства; все они нуждались в картах, а Пирс Кейлен был лучшим картографом к северу от Широкого. Ребенком Керис часто пряталась под прилавком и слушала разговоры отца с покупателями. Ей очень нравились их рассказы о стычках с Дикими и с Приспешниками, о приключениях у потоков леу. Иногда девочке даже начинало казаться, что она знает о непостоянном характере Блуждающего не меньше, чем отец, или что воочию видит грозный простор Широкого или взмывающий вверх Костлявый Кулак. Она мечтала о том дне, когда вместе с Пирсом отправится в Неустойчивость: Керис Кейлен, подмастерье картографа. Однако ей так и не удалось вспомнить, чтобы она раньше встречала этого человека с обсидиановыми глазами и голосом, которым можно бы отскребать сажу с котелков. Человека, стыдившегося того, что перепугал кошку... Может быть, он только недавно появился в краях к северу от Широкого. Может быть, он бывал здесь нечасто, и Керис пропустила его посещение лавки — ведь, становясь старше, она реже имела возможность подслушивать, а под прилавком ее бы теперь заметили. Правда, она еще долго цеплялась за свою мечту о том, чтобы в один прекрасный день стать подмастерьем своего отца. В конце концов, это было бы только логично: Фирл в отличие от Керис не интересовался семейным ремеслом. Девушка обожала все, что касалось карт, любила рассматривать их, поражаясь переменам, происходившим от года к году. Фирл оставался ко всему этому совершенно равнодушен. Керис упрашивала отца, когда он бывал дома, показать ей, как работать с теодолитом, как пользоваться компасом, как наносить на карту результаты съемки, как читать геодезические знаки. Фирл не скрывал своего неудовольствия, когда в его присутствии обсуждались такие вещи. Так разве можно было сомневаться в том, кто унаследует профессию отца? Керис очень беспокоило, окажется ли она леувидицей, потому что создавать карты Неустойчивости могли лишь те, кто обладал этим даром, но ей и в голову не приходило, что Закон запрещает женщинам работать в Неустойчивости. Еще меньше догадывалась она о том, что ее отец вовсе не собирается делать из нее картографа. Она так была уверена в своем будущем, что даже никогда не обсуждала его с Пирсом: она просто считала его одобрение само собой разумеющимся. Но однажды ее случайное замечание раскрыло Пирсу, о чем мечтает дочь, и он, откинув голову, расхохотался так, что из глаз потекли слезы. Керис стояла в лавке в своем сером фартуке, стиснув руки за спиной, слушала смех отца, положивший конец всем ее мечтам, и крушение надежд что-то в ней сломало; боль от этого она запомнила навсегда. Картографом станет Фирл. Фирл, который не желал путешествовать по Неустойчивости, который с отвращением думал о переправе через Степенный или Расколотый... Хуже всего была причина. Глупая, отвратительная, невероятная причина, не имевшая никакого отношения к таланту, интересу или умению. Только потому, что она — девочка, а Фирл — мальчик. Она от рождения лишена права претендовать на любое занятие, кроме одного — быть женой. Так гласил Закон. Горькие семена, которые были тогда посеяны в Керис, проросли и дали всходы. Никогда больше не могла она верить в изначальную правоту Порядка и Закона. Как могут они быть всегда правы, раз обрекают ее на замужество, бесконечную домашнюю работу и уход за детьми только потому, что она дочь картографа, а не сын? Впрочем, тогда Керис не взбунтовалась. Как можно бунтовать, если свободы нет нигде? Все остальные Постоянства подчиняются тому же Закону, тем же предрассудкам. Да и любовь сковывала Керис цепями гораздо более крепкими, чем установления законников. Она любила своих родителей и уважала их. Любовь делала бунт невозможным. — Керис! Прости, что тревожу тебя, милая, но не дашь ли ты мне воды? Это снова была мать. Керис прошла на кухню, размышляя, как тяжело должно быть такой женщине, как Шейли Кейлен, дойти до подобного: быть не в силах даже самой утолить жажду. Они с Керис часто спорили: обе были сильными личностями, и иначе быть не могло, но между ними всегда существовало взаимное уважение. Шейли проводила шесть месяцев каждого года одна: такова уж участь жены картографа; это она, прекрасно зная, что из одной из своих поездок Пирс может не вернуться, управлялась в лавке и воспитывала двоих детей, когда каждую весну и осень Пирс отправлялся в Неустойчивость. Это она смягчала резкость мужа, это она научила детей видеть в нем что-то помимо жесткой прагматичности жителя Неустойчивости. Смелость отца показала Керис, как быть сильной; живая любознательность матери научила ее задавать вопросы. Шейли никогда не предполагала, что ее пример родит в дочери бунтарство и нездоровую склонность к экспериментам, но именно это и случилось. Мать поощряла развитие дочери и слишком поздно обнаружила, что вырастила птенца, которому тесно в гнезде. «Упрямая, — ворчал на Керис отец. — Упрямая, как жук- скарабей, старающийся запихнуть в норку слишком большой шар навоза». Керис накачала воды кухонным насосом и подала матери: — Вот. Что-нибудь еще я могу тебе дать? — Нет... Ах, не Фирла ли это я слышу? — Он, кто же еще, — согласилась Керис, услышав стук сапог по заднему двору. Брат вошел в кухню, такой же, как всегда: довольный собой, уверенный, что он-то и есть центр мироздания. Он вымыл руки под струей воды из насоса, разбрызгивая воду, и бросил на пол полотенце, не прекращая при этом пересказывать все деревенские сплетни. Фирл Кейлен был малорослый и невзрачный, что заставляло его стремиться к тому, чтобы казаться сильной личностью: никто не мог не заметить его, стоило Фирлу войти в помещение, равно как не заметить, когда он его покидал. Его слушали с почтением не потому, что он был особенно умен или проницателен, а из- за его огромной самоуверенности и настырности: не слушать его было просто невозможно. — Мистрис Поттл спрашивала о тебе, мамаша, — сообщил он. — Она сказала, что заглянет попозже. Я повстречал Харина на площади, и он пригласил меня к себе в Верхний Киббл сегодня вечером. Мне понадобятся деньги, Керис. Ты сегодня что- нибудь продала? — Фирл чмокнул сестру в щеку и улыбнулся. Это была ласковая улыбка, улыбка любящего брата, и она почти поколебала Керис. Однако лишь почти. — Нет, — солгала она, отгоняя искушение поверить брату, склониться перед ним, как рожь под ветром. Отцу Харина принадлежала таверна в Верхнем Кибблберри, и девушке вовсе не хотелось, чтобы Фирл потратил всю выручку на выпивку. — Еще слишком рано для большинства паломников, а жители Неустойчивости не появятся до тех пор, пока не узнают, что готовы новые карты, ты же знаешь. — Проклятие! Тогда дай мне сребреник из чайницы, сестренка. Так нужно. — Но там деньги на хозяйственные нужды. — Ну так что? Я не буду обедать, вот ты и сэкономишь. — Обед дома не обойдется в сребреник — да и в таверне тоже, — кисло пробормотала Керис, хоть и видела, что мать согласно кивнула сыну. — Могу дать тебе четверть сребреника, Фирл. Это все, что мы можем потратить. — Девушка пошла доставать деньги. Чайница, черная от времени, сделанная из металла, который никто не мог определить, стояла на полке над очагом. В ней с незапамятных времен в семье Кейленов хранились деньги, предназначенные на хозяйственные расходы. Керис осторожно взяла чайницу: семейное предание гласило, что ее привезли из заморских краев — может быть, из Бразиса или с островов Квай-Линден — еще до Разрушения. Керис не знала, можно ли в это верить, не говоря уже о том, что не представляла себе, что такое море, но все равно не хотела уронить и повредить древний предмет. — Харин спрашивал о тебе, — сообщил девушке Фирл, — и сказал, что может заглянуть на этой неделе. — Можешь передать ему, чтобы не беспокоился. — И не подумаю. — Фирл взял монету из рук сестры. — Не следовало бы тебе быть такой невежливой. Спасибо, сестричка. Увидимся вечером. — Ты уже уходишь? — спросила Шейли, стараясь скрыть разочарование. — Угу. Почему бы и нет? Мне же тут нечего делать, правда? Как сказала Керис, для паломников ещё слишком рано, торговля идет вяло, а все мы знаем, что карты сестренка чертит лучше меня — да еще и получает от этого удовольствие. — Фирл наклонился и поцеловал мать в щеку; прежде чем женщины успели возразить, он уже вышел за дверь. Керис стиснула зубы. — Он даже не поинтересовался, как ты себя чувствуешь, — прошипела она, поднимая с пола полотенце. Шейли нежно улыбнулась. — Он, наверное, не хотел расстраивать меня разговорами о моей болезни. Да и что за удовольствие здоровому человеку только и говорить, что о немощах. Фирл молод, Керис. Ему хочется поразвлечься — так почему бы и нет? «Я тоже молода, — возмущенно подумала Керис. — Почему мы должны вечно все ему извинять только потому, что он мужчина?» На этот раз Пирс не взял с собой сына в Неустойчивость как раз из-за болезни Шейли. Предполагалось, что Фирл, оставшись дома, будет помогать матери и сестре. «Фирл является домой, только когда голоден, или хочет спать, или нуждается в деньгах, — продолжала размышлять Керис. — Прилетит, минут десять поразвлечет Шейли сплетнями и шутками и упорхнет снова. За три месяца он ни разу не взял в руки краски и кисточку, да и за прилавок почти не становился». Да только что толку говорить об этом? Разговоры как никогда ничего не меняли, так не изменят и впредь. Фирл мог рассмешить Шейли — а она, Керис, нет. Он сын Шейли, и мать все ему прощает; Керис всего лишь дочь, и как бы Шейли ее ни любила, к дочери принято предъявлять совсем другие требования. — Харин Маркл тобой интересуется? — неожиданно спросила Шейли. Керис отвлеклась от своих невеселых мыслей. — Да унесет его леу! Надеюсь, что нет. Он такой же грязный мошенник, как и его отец. — Девушка подошла к очагу и помешала варево в горшке, стоявшем на углях. — Неужели? Он всегда казался мне вежливым и внимательным. — Внимательный? Прилипчивый — было бы точнее. И скользкий, как кусок жирной свинины на сковородке. Шейли чуть заметно пожала плечами и с трудом повернулась на постели. — Может быть. Но тебе, Керис, пора присматриваться к молодым людям. Ты скоро должна будешь выйти замуж. Керис повернулась к матери, но резкий ответ замер у нее на губах. Шейли беспокоится о будущем дочери только потому, что сама... Керис не позволила себе думать дальше. Было так трудно признаться, даже только в мыслях, что ее мать умирает. — Только не за Харина, — сказала она наконец. — За кого угодно, только не за Харина. — Тогда, может, за картографа, курьера, проводника или торговца, — неуверенно предложила Шейли. — Это не такая уж плохая жизнь для независимой женщины. Стоит подумать о жителях Неустойчивости, Керис. Наставникам нравится, когда дети жителей Неустойчивости выходят замуж или женятся на подобных себе. — По этой причине ты и вышла за папу? — спросила Керис. — Потому что он часто отсутствует и не ограничивает твою независимость? Шейли не успела ответить. Колокольчик на двери лавки зазвенел: пришел новый посетитель. — Надо же, сегодня торговля идет бойко, — сказала с некоторым удивлением Керис. Она накрыла горшок крышкой и собралась выйти в лавку. — Закрой за собой дверь, милая, — попросила Шейли, внезапно теряя интерес к происходящему. — Я, пожалуй, посплю немного. Керис вышла из кухни и притворила за собой дверь. В лавке никого не было, но снаружи доносился шум: кто-то привязывал лошадей к коновязи. Девушка выглянула во двор. То, что она увидела, заставило ее сердце затрепетать. Две лошади явно принадлежали Пирсу Кейлену, но самого его видно не было. Человек, снимавший вьюки, был курьером, которого Керис знала много лет. Синька Кеттер дважды в год приезжал к Кейлену-картографу за новыми картами, потому что его обычный маршрут пролегал к северу от Широкого. Он был хорошим курьером, пользовавшимся репутацией — как, впрочем, и все они, — человека надежного и честного. Кеттер не отличался красотой, был коротеньким и квадратным, с руками размером с кузнечные мехи и синим шрамом посередине лица, напоминающим странную детскую карнавальную маску. Отметину он получил при самой первой переправе через поток леу; с тех пор его и называли Синькой. Как и большинство курьеров, Синька Кеттер предпочитал одиночество компании себе подобных и старался проводить как можно меньше времени в Постоянствах. Появляясь каждые несколько месяцев в Первом Постоянстве, он, тратя минимум слов, закупал припасы и одну-две карты, доставлял письма и посылки, забирал новые и снова отправлялся в Неустойчивость. Керис стояла неподвижно, положив руку на прилавок, понимая, что ничего хорошего от Кеттера не услышит. Тот медленно вошел в лавку, стараясь не встречаться с девушкой глазами. Его приветственный кинезис оказался особым — тем, который совершают только в скорбных обстоятельствах. — Девица Кейлен, — спросил он, — дома ли твой брат? — Нет, мастер Кеттер, его нет. А матушка очень больна. Ты лучше скажи мне, что случилось. Курьер развязал шейный платок, вытер им пот и пропустил ткань сквозь пальцы, словно стараясь выиграть время, чтобы обдумать свои слова. Чувствуя дурноту и в то же время не в силах дольше ждать новости, которую ей не хотелось узнавать, Керис пришла ему на помощь: — Отец... Не может же он... Он... он мертв, да? Кеттер уныло кивнул: — Мне очень жаль. Даже теперь часть сознания Керис отказывалась верить. Пирс? Пирс Кейлен? Никогда! Только не ее отец со своей ленивой улыбкой и молниеносной реакцией, со своим резким языком и добрым сердцем. Керис не двинулась с места, но инстинктивно понизила голос, чтобы не услышала мать. — Что произошло? — На станции Пикля на него напали. Он умер на месте. Керис вытаращила глаза на курьера. Ей все еще было трудно поверить в смерть отца и уж тем более невозможно понять услышанное. Она никогда не бывала в Неустойчивости, но слышала достаточно, чтобы знать: станции — самые безопасные места за пределами Постоянств. — Он погиб на станции? Кеттер кивнул. — Уж прости меня, девонька, — пробормотал он. — Мне ехать надо. Посылки надо доставить. Я привел его лошадей и привез вещи — то, что от них осталось. Их, знаешь ли, здорово потрепали. Все еще не выйдя из оцепенения, Керис повторила, не понимая значения слова: — Потрепали? Кеттер снова кивнул. — Ехать мне надо. Я привез посылки для обители Посвященного Беогора и письма в Драмлин. А сын владельца Горной Лужайки прислал благовония дочери здешнего маркграфа. Ухаживает за ней, говорят. Керис непонимающе смотрела на курьера, удивляясь, как он может сплетничать о Благородных, когда единственное, что ее интересует, — это что случилось с ее отцом. — Кто его убил? — спросила она наконец. Пирс... Мертвый! — Э-э... Подручный, я слыхал. Так говорили... Пирс был растерзан, знаешь ли, чуть ли не раздавлен. У него никакого шанса не было. Подручный? Керис не хотела ничего выслушивать, но спросила: — Не мог бы ты... не мог бы рассказать подробнее? Как все произошло, имею я в виду. — Меня там не было, — просто ответил Кеттер. — Лучше не спрашивай, девонька. Он умер. Хаос в конце концов до него добрался. Пирс был одним из лучших, но и лучшие иногда попадаются. Ехать мне надо. Я разгружу лошадей и поставлю в стойла. — Он вышел из лавки, едва скрывая облегчение. Все услышанное было бессмыслицей. Подручный? На станции? Подручные не попадали на станции. Керис глубоко вздохнула, стараясь справиться с горем, которое грозило ее самообладанию, но не смогла. Она начала беззвучно плакать, плакать по человеку, который был для нее всем: учителем и вдохновителем, ругателем и разрушителем надежд, другом и советчиком. Пирс Кейлен, мастер- картограф... Временами лучший из отцов. И так часто безразличный родитель. Всегда в отсутствии, всегда слишком занятый. Умело перекладывающий заботы о детях на Шейли, не замечающий того, чего не хотел видеть. Но все равно он был отцом Керис. Пока Пирс был жив, он мог стать для нее большим, чем был; теперь же, когда он погиб, можно было только любить его за то, чем он был. К тому времени, когда Синька Кеттер вернулся, неся сумки отца, Керис уже овладела собой и сидела, сложив руки на коленях. Солнце ушло из лавки; юбка закрывала ноги девушки, но ей все равно было холодно. — Спасибо, мастер Кеттер, — сказала Керис вежливо. — Мы наверняка вам должны... — Нет, девонька, — смутившись, ответил курьер. — Не могу же я взять плату с семьи Пирса за такую услугу теперь, когда его нет. К тому же Пикль со станции дал мне кое-что за труды. Да и не было тут особых трудов, — добавил он поспешно. — Был рад помочь. Хороший человек был твой батюшка. — Кеттер сделал глубокий вдох и продолжал: — Лучшие карты делал, знаешь ли. Точные. И понятные. А уж в последние годы они еще лучше стали — цветные, понимаешь. Лучше, гораздо лучше. На таких лучше все видно. Он все время вносил улучшения. Не часто встретишь такого картографа. Самые лучшие карты — карты Пирса Кейлена. Это всем известно. Керис посмотрела на курьера, и на ее залитом слезами лице отразилось сомнение. Тот заметил это и подтвердил: — Это правда. Не стал бы говорить такое только потому, что он погиб. Пирс Кейлен делал лучшие во всех Постоянствах карты, и не скоро теперь мы увидим подобные. Керис еле сдержала горький смех; ко всем причинам ее горя добавилась еще одна. Пирс Кейлен за последние пять лет не начертил ни одной карты: это делала Керис. Отец отдавал ей свои наброски и записи, цифры, полученные при помощи теодолита и компаса, и по ним девушка рисовала карты в нужном масштабе. Отец скрывал от других ее талант. «Никто не купит карту, если станет известно, что ее начертила женщина, — говорил он. — Будь умницей, не позволяй никому видеть себя за работой, а то мы прогорим». Они были хорошей командой, в которой один дополнял другого, но никто, кроме членов семьи, этого не знал. А теперь Пирс мертв, и его дочь смеялась и плакала одновременно, а в глубине сердца немножко ненавидела любимого отца за то, что тот скрыл ее талант, за то, что использовал его, но никогда во всеуслышание не признавал, как многим обязан дочери, за то, что никогда не отдавал должное ей даже в разговоре наедине. Он ведь был Пирс Кейлен, мастер-картограф. ГЛАВА 3 И все это было не по вкусу Владыке Карасме, и искал он способ распустить то, что соткал Создатель, пока наконец не нашел: в ткани этой несовершенство человеческое было утком, хоть праведность — основой. Так и случилось, что когда добродетельные молили Создателя остановить Хаос, грозящий поглотить Мейлинвар, ответил им Создатель: «Я дал вам выбор, но были среди вас те, кто выбрал Неустойчивость. Из-за них Разрушитель вырвал клок из сотканной мной ткани, разорвал ваш мир на части». Книга Разрушения, I: 1: 10–12 Двумя днями позже, когда ужасный шок от известия о смерти Пирса превратился в мучительную память о потере, в глухую боль, которая никогда полностью не проходит, Керис сидела на кухне у постели матери и рассеянно ловила блох в шерсти кошки. Ерри покорно терпела эти манипуляции. В другом конце помещения Фирл чистил сапоги, бросая изредка на сестру неодобрительные взгляды. Только присутствие посторонней, деревенской женщины по имени Хельда Поттл, мешало ему высказать Керис все, что он думал о ее поведении. Мистрис Поттл складывала выстиранное белье и болтала не закрывая рта. Первое она делала потому, что ей платили за помощь по хозяйству, пока Шейли болеет; второе — бесплатно, потому что была неутомимой сплетницей. — Ох, Шейли, и нравятся же мне эти веселенькие цветочки, что ты посадила у прачечной, но жуть берет, как подумаю, что будет, ежели их увидит старая мистрис Квинт! Она же тут же доложит в Управу, эта старая кислятина. Злющая ведьма — уж она-то сразу углядит, что ты кое-что изменила в саду. Положено у бани сажать капусту, вот как. Ох, капуста напомнила мне... Адарн Морл — знаешь его, Шейли? — ну тот вечно мрачный батрак, что женился на Чики Остер... Ну так вот сын их стал меченым, говорят. Его изгнали, и Чики выла так, что чуть платье не лопнуло. А потом она отправилась к наставнику — аккурат когда он творил Припадение к Стопам, как и положено по вечерам, и стала кричать, что во всем виновата церковь. — Мистрис Поттл разгладила простыню и сложила пополам. Складки жира на ее плечах заколыхались. — Уж и не знаю, до чего только докатится мир! То горы исчезают, то люди не возвращаются из Неустойчивости. Ваш Пирс, сынок Адарна и Чики, да еще та девица из Верхнего Киббла... — Женщина покачала головой. — Говорят, в Струящейся возле самого Драмлина поймали живого Дикого — водяное чудовище. Защитники, понятно, прикончили его, но народ, уж будьте уверены, ругает наставников, которые допустили такое. А тут у нас под носом, в Кибблберри, законники явились и забрали у Мари одного из новорожденных- близнецов, как тогда твоего Аурина. Неправильно это! Шейли поежилась и повернулась лицом к стене. — Укоротила бы ты язычок, мистрис Поттл, — заметил Фирл. — Такие разговоры ни к чему, знаешь ли. — Ахти, и кто же из вас, мои милые, побежит на меня доносить? Да наставник Небутнар и так знает, что я думаю. Я всегда все в лицо ему говорю, старому дуралею. Позволь сказать тебе, мастер Фирл, что ежели церковь желает, чтобы мы жили по Закону, так пусть побеспокоится дать нам хоть что взамен. А то ведь горы исчезают прямо у нас из-под носа, молоденькие ребятки становятся мечеными, а церковники знай забирают младенцев и не чешутся, что чудовища в реке плавают. До чего докатилось наше Постоянство, а? Такого никогда не бывало, когда я была девушкой, позвольте вам сказать. — Мистрис Поттл самодовольно хмыкнула, словно в свои молодые годы самолично отражала нападения Неустойчивости. — Церковь только и умеет, что забирать младенчиков да чинить нам неприятности. Подумайте, только на прошлой неделе законники заявили моему Невви, что он не может вставить в окно прозрачное стекло, потому как там всегда было зеленое, а ведь окно разбилось не по нашей вине: в него врезалась телега. А вот еще что случилось со старым Маркуном Медником: задумал он выкорчевать яблоню, что уж который год не родит, а ему и говорят в Управе: не положено, Закон запрещает. Надо же! — Женщина оглядела сложенное белье. — Ну вот, работа сделана, и пойду-ка я домой. — Она сняла передник и направилась к двери. — Завтра загляну. — Глупая старая балаболка, — сказал Фирл, когда женщина вышла. — Как будто церковь в силах помешать исчезновению Топора! Кстати, — добавил он, пользуясь наконец возможностью дать выход своему раздражению, — тебе следовало бы заняться картами, Керис. — Картограф у нас ты, — ответила девушка; ей было безразлично, если ответ ее и прозвучал сердито. — Но у тебя получается лучше. Послушай, Кери, дело надо сделать. Почему бы тебе не заняться образцом, используя отцовские записи и расчеты? А как только первая карта будет готова, я начну делать копии. Готов все начертить, а тебе оставить раскраску и прочие финтифлюшки. Шейли нашла в себе силы поддержать предложение Фирла. — Твой отец отдал жизнь, чтобы собрать необходимые сведения, — сказала она; ее пальцы трепетали над покрывалом, как крылышки пораненной бабочки. — Карты нужно сделать. Не допусти, чтобы его смерть была напрасной, Кери. Пирс отдал жизнь ради безопасности жителей Неустойчивости и паломников. «Не очень-то это точно», — подумала Керис. Отец погиб вовсе не потому, что хотел отдать жизнь ради своего служения, а потому, что не мог обойтись без Неустойчивости. Она влекла его, все три десятка лет влекла своими опасностями. Мошка в конце концов сгорела в пламени. Фирл кивнул: — Жители Неустойчивости будут приезжать за новыми картами как обычно. Они ждут, что карты будут готовы вовремя. Керис попыталась изобразить вялое благодушие: — Верно. Они ждут, что их сделаешь ты. — Девушка подчеркнула слово «ты», и в помещении на мгновение воцарилась тишина. Фирл решил подойти к делу с другой стороны: — Люди будут гибнуть в Неустойчивости, если не получат точных карт. Паломники рассказывают, что с прошлой осени расположение потоков леу сильно изменилось. «Как постарела мама, — вдруг подумала Керис. — Ей всего сорок три, а выглядит она столетней. И болезнь, и известие о смерти папы... кажется, что жизнь покинула ее». Девушка заставила себя вновь вернуться мыслями к картам. Фирл прав, чтоб ему провалиться. — Ладно. Я начну их делать. — Однако Керис не хотелось, чтобы брат подумал, будто она не понимает, что кроется за его добродетельными уговорами. — Только сомневаюсь, Фирл, что твои мотивы так чисты, как ты хотел бы их изобразить. — Ну да, нам нужны деньги, — ответил он. — Теперь ты довольна? — Керис посмотрела брату в глаза. — Отцовские записи ты нашла? — поинтересовался Фирл. — Я еще не распаковала его вещи. — «Не набралась еще смелости», — подумала Керис. — Займись этим сегодня. Харин Маркл, кстати, собирался заглянуть к тебе попозже. Керис снова склонилась над кошкой. — Чего ради? — Она увидела блоху среди меха и поймала ее на смазанный свиным салом палец. Фирл раздраженно махнул рукой: — Он тобой интересуется, вот ради чего. Проклятие Хаосу, Керис, я что, должен все тебе разжевывать? — Нет. — Разделавшись с блохой, девушка подняла глаза на брата. — Но, может быть, мне стоит кое-что разжевать для тебя, Фирл. Я не интересуюсь Харином Марклом. — Она сняла кошку с колен и стала мыть руки под струей из насоса. — Ну, тогда тебе лучше начать интересоваться, — резко бросил Фирл. Керис повернулась к брату с бесстрастным лицом: — Прошу прощения? — Я одобряю его намерения. — Одобряешь его намерения? Это еще что? Да у тебя мозги стали мечеными, Фирл Кейлен! Ты что, забыл, что я пока еще не круглая сирота? Может быть, в каких-то отношениях я по Закону и являюсь твоей подопечной, но глава семьи — мама. И не твое дело, чьи ухаживания я соглашусь принять. Откуда вдруг такой интерес к тому, чтобы выдать меня замуж? Да мне и непонятно, чего это Харин мной заинтересовался — я никогда ему не нравилась. Под пристальным взглядом сестры Фирл слегка покраснел. — Провалиться мне на месте, — наконец прошептала девушка, — ты рассказал ему о моем приданом, верно? Родители Керис скопили за многие годы пятьдесят золотых для дочери. На этом настояла Шейли, хотя другие деревенские девушки получали обычно два золотых в придачу к набору требующихся в хозяйстве предметов — по списку, установленному Законом. Керис посмотрела на мать, жалея, что разговор происходит в ее присутствии. Шейли казалась совсем обессиленной, погруженной в свое горе и боль. Случайное замечание мистрис Поттл о младенце, которого отобрала у Кейленов церковь, только ухудшило дело. Шейли явно приходилось делать усилие, чтобы следить за спором, на лбу у нее выступили капли пота. — Ну и что, если я случайно упомянул о твоем приданом! — воинственно заявил Фирл. — А ты-то что от этого выигрываешь, Фирл? — Харину нужен капитал, — пожал плечами тот. Разговор, казалось Керис, становился бессмысленным. — Капитал для чего? — Фирл смущенно посмотрел на мать. — Ладно, все равно скоро узнаете. Мы собираемся превратить лавку в придорожную таверну для паломников. Керис вытаращила на брата глаза, не сразу даже сообразив, какие следствия вытекают из столь неожиданной новости. Шейли с трудом попыталась приподняться на постели и запротестовала: — Ты же картограф, Фирл! — Ничего подобного, Карты я ненавижу. И ненавижу бывать в Неустойчивости. Я же не отец. Я и трех месяцев там не выдержу. Я собираюсь стать трактирщиком. Да и где найдется для таверны место лучше, чем наша лавка у дороги? Всего день езды от Наблы и цепи часовен кинезиса. Я уже давным-давно сказал Харину: случись что с отцом, и здесь будет таверна. — Ты собираешься превратить лавку отца в гостиницу для паломников? — не веря своим ушам, переспросила Шейли. — Ну, не совсем. Это будет таверна, в которой можно снять комнаты. Харин станет моим партнером — он знает, что к чему. Шейли была в ужасе. — Кабак! Ты станешь соблазнять паломников, направляющихся к святым местам, распутством пивной? — А мое приданое, — добавила Керис с горькой язвительностью, — похоже, послужит капиталом, необходимым для их совращения. Шейли покачала головой: — Да такое просто невозможно. Ты единственный сын Пирса и должен продолжить его дело. Таков Закон. Здесь была лавка картографа с... чуть ли не со времен Разрушения. Церковь никогда не согласится на подобные перемены. Фирл хитро улыбнулся. — Матушка, матушка, неужели ты думаешь, что все так уж неотступно следуют Закону? Тогда бы никакие дела нельзя было делать! Впрочем, в этом случае как раз церковь не станет возражать: наставники не любят жителей Неустойчивости, а я хочу стать почтенным подданным Постоянства, а не картографом, который полгода проводит во владениях Разрушителя. Я только сегодня разговаривал с церковником из Управы Порядка в Верхнем Кибблберри. Он готов посодействовать мне в получении разрешения за... э-э... вознаграждение. — Ты подкупил его? — задохнулась Шейли. — Собираюсь. Не тревожься, матушка, — все так делают. — Только не я, — ответила Шейли с достоинством. — И отец твой никогда этого не делал. Воля Создателя превыше всего, Фирл, и Порядок должен быть сохранен. А ведь если кто-то начнет нарушать Закон, пострадает Порядок — а с ним и наша безопасность. — Если я не стану картографом, матушка, Порядок от этого пострадает не больше, чем от твоих цветочков у бани, которые ты посадила вместо капусты. — Фирл мило улыбнулся матери. Керис не стала дожидаться окончания разговора; она повернулась и вышла из кухни, стиснув кулаки, чтобы не дать воли гневу. «Как все несправедливо!» Гнев заставил Керис расплакаться. Ужасно несправедливо! Она ведь все отдала бы, чтобы стать картографом. Все на свете! Девушка отправилась в конюшню, как всегда делала, когда была чем-то огорчена. Присутствие животных успокаивало: две переправные лошади сонно жевали сено в стойлах, куры рылись в соломе, полудикая дворовая кошка приоткрыла глаза, но, убедившись, что опасности нет, уснула снова, уткнув нос в шерсть. Трудно было испытывать пламенный гнев, когда Игрейна и ее соседка по стойлу, Туссон, начали отталкивать друг друга в надежде получить лакомство из хозяйского кармана. Однако на этот раз времени, чтобы остыть, у Керис не оказалось. Как только она подошла к Игрейне, солнечный свет, льющийся в дверь конюшни, загородила фигура Фирла; он, должно быть, вышел из дому сразу вслед за сестрой. Керис повернулась к нему, не в силах больше сдерживать слезы и ярость: — Как мог ты так поступить с мамой? В этом ведь не было нужды — особенно теперь, когда она так слаба и так горюет по отцу. — Дворовая кошка, испуганная прозвучавшим в голосе девушки гневом, предпочла спрятаться за мешками с овсом. — Ты предпочла бы, чтобы я ей лгал? — равнодушно пожал плечами Фирл. — Ты, Керис, мечтательница и не любишь смотреть в лицо фактам. Будь я проклят, если сделаюсь картографом, и мне все равно, кто об этом узнает. Лавка станет таверной. Мы будем продолжать продажу карт до осени, как всегда. Но в Неустойчивость я не отправлюсь, и к зиме тут будет пивная. Я назову ее «Приют картографа». Керис от злости даже задохнулась. — Но матушка... — К тому времени умрет, — грубо бросил Фирл. — И она об этом прекрасно знает. — Да заберет тебя леу, Фирл, что ты за бездушный подонок! — Да нет — я просто практичный. А быть практичным — значит смотреть в лицо фактам: из меня никогда не получится картограф, да я никогда и не собирался им становиться. Мать проживет всего несколько недель, если не дней, а тебе, сестренка, нужно искать себе пристанище. Хочешь остаться тут и стать моей домоправительницей — что ж, можешь, но имей в виду, что я собираюсь жениться, как только найду смазливую и покладистую девицу. И помни: твои пятьдесят золотых приданого кому попало я не отдам. — Это мои деньги! — Ничего подобного. Они предназначены твоему мужу. Как только отец погиб, они по Закону стали моими, пока я согласен содержать тебя и мать. Ну так я и содержу. Однако я не обязан давать тебе в приданое больше двух золотых. Я собираюсь использовать денежки на то, чтобы превратить лавку в таверну. Да и на взятки уйдет немало — законник не станет помогать меньше чем за десять золотых. Так что какая разница: просто ли я заберу пятьдесят монет, или они достанутся как твое приданое Харину — все равно они пойдут в дело. Я думал помочь тебе найти мужа, вот и все. — Не собираюсь я замуж — а уж за типа вроде Харина и подавно! — Ну вот опять — я же говорю, что в тебе практичности ни на грош. Что еще можешь ты сделать? Ты не можешь стать картографом, потому что это запрещено Законом; даже если бы кто-нибудь и стал покупать карты у женщины, ни одна женщина в одиночку и недели не протянет в Неустойчивости. Более того, Закон ясно говорит, что ты должна выйти замуж, но ты и не пытаешься никого себе найти. Керис, поверь: для девицы с твоей наружностью и Харин — подарок судьбы. Слова брата больно задели Керис. Чувствуя ее гнев, Игрейна забеспокоилась и громко фыркнула. — Он скользкий, как водяной червяк! Я за него не выйду, даже если бы он еще сотню золотых приплатил! — Тебе решать, — пожал плечами Фирл. — Мне все равно: я свое получу так и так. Его безразличие охладило горячность Керис. Она глубоко вздохнула, склонила голову к плечу и с изумлением посмотрела на брата, как на знакомый предмет, неожиданно оказавшийся сильно подпорченным. — Ну да, понятно... Тебе и в самом деле все равно. Как это я не замечала раньше! Ты совсем ничего не чувствуешь. Не горюешь ни по отцу, ни по матушке, верно? — С чего бы мне горевать? Они никогда не интересовались моими чувствами. Я всегда только и слышал: «Сделай это, Фирл», «Сделай то!», «Учись чертить карты, Фирл!», «Неси теодолит!», «Отправишься со мной в Неустойчивость, Фирл». Ну а теперь я могу сказать «нет». И я не горюю о том, что их время кончилось, а мое наступило. Ни печали, ни сочувствия к ним у меня нет. Впрочем, я не Приспешник, Керис: с вами обеими я поступлю, как положено, но на большее не рассчитывай. Девушка была странным образом заворожена проявлением такой полной бесчувственности. — А я? Что я тебе сделала, чтобы ты так легко отмахнулся от меня? — Ты и правда не знаешь? Неужели тебе никогда не приходило в голову, каково парню, когда его младшая сестренка все делает лучше, чем он? Ну так я тебе скажу, Керис: это очень обидно. Я ненавидел тебя за то, что ты лучше чертила карты, что ты научилась метать ножи, что ты более метко стреляла из лука, что переплывала пруд быстрее, чем я. Тебе еще повезло, сестренка. Будь ты мальчишкой, я, наверное, убил бы тебя. Теперь детская ревность не мучит меня, и я давно научился показывать всем, какой я хороший брат, но не жди, что я из кожи вон полезу, чтобы тебе помочь. Этого ты не дождешься. — С беззаботной и равнодушной улыбкой Фирл вышел из конюшни. Керис видела, что никакой ненависти к ней брат не испытывает — просто полное отсутствие интереса, — и не могла решить, что хуже. Девушка прислонилась лбом к шее Игрейны и попыталась проглотить горький комок, застрявший в горле. Ведь не только же ее вина в том, что брат стал таким? Вечером, как и обещал, явился Харин Маркл. Керис была в лавке одна, чертила карту, когда он распахнул дверь и ввалился, оставляя на полу грязные следы, поскольку не потрудился вытереть сапоги. Керис попыталась посмотреть на Харина непредвзято. Он был не так уж некрасив, хотя в данный момент на носу у него расплывался большой синяк; это поставить ему в вину она едва ли могла. Нет, отвращение вызывала не его внешность, а поведение. Парень был таким самоуверенным с теми, кого считал ниже себя, и таким раболепным перед вышестоящими... Керис явно попадала в первую категорию, а Фирл — во вторую. Фирлу Харин расточал сплошные улыбки и лесть, осмеливаясь высказывать свои мысли только как предположения; с Керис он разговаривал с глупой напыщенностью и смотрел на девушку, как на норовистую лошадь, нуждающуюся в твердой руке наездника. — Керис, — начал он, — Фирл сказал, что сообщил тебе о наших планах насчет таверны. Как тебе это показалось, а? Тут можно заработать кучу денег, ведь сюда заглянет любой, кто едет из Наблы. Великолепная идея — ну да чего иного ожидать от Фирла! У него всегда столько мыслей... Керис бросила на него такой ледяной взгляд, что он мог бы заморозить и ливень, но Харин словно ничего не заметил. — Как я понимаю, у вас двоих появилась еще и мысль насчет меня. Харин ничуть не смутился. — Ну да — тоже, конечно, идея Фирла, и замечательная, по-моему, идея. Я хочу сказать, что мы с тобой могли бы составить пару, и всем от этого будет только польза. — Не будешь ли ты, так добр, чтобы объяснить, какая от этого польза будет мне? Он, казалось, изумился. — Ну как же, ты, ясное дело, станешь замужней женщиной! Иначе ведь можно кончить, как старуха Раддлс, которую все называют ведьмой, слишком уродливой, чтобы найти себе мужа. Да ладно тебе, Керис, не так уж все будет плохо. Ты станешь женой трактирщика и сможешь свысока смотреть на других женщин в деревне. Что же касается остального... я понимаю, ты девственница, ну да с этим разделаться просто. А как ты родишь мне пару ребятишек, так сможешь и вовсе больше не беспокоиться, клянусь тебе. Керис смотрела на него, не зная, то ли смеяться, то ли рассердиться. — Харин Маркл, — сказала она наконец, — постарайся понять своей тупой головой: если бы я собиралась замуж, ты был бы самым последним в списке возможных кандидатов. Это тебе понятно? К сожалению, Харину, похоже, ничего понятно не было. Он рассмеялся, сделал несколько снисходительных замечаний о женской застенчивости и дал понять Керис, что видит насквозь ее притворство: она просто ведет себя, как положено скромной девице. Пообещав еще заглянуть, он наконец удалился. Керис стиснула зубы и с трудом удержалась, чтобы не швырнуть что-нибудь в его удаляющуюся спину. Потом, немного успокоившись, она развязала вьюки Пирса, оставленные Синькой Кеттером в лавке. Первое, что выпало из узла, были метательные ножи — все пять, каждый в своих ножнах. Керис вытащила один и взвесила на руке. А ведь верно: она кидает их гораздо лучше, чем Фирл, хоть и не всегда умеет точно рассчитать расстояние, так чтобы нож вонзился в цель острием. Слишком часто оружие в ее руках вращалось не так, как нужно, и в результате падало на землю, не причинив вреда. Разочарованный еще худшими успехами сына, Пирс предложил Фирлу сосредоточить усилия на стрельбе из лука, но и тут Керис обнаружила большие врожденные способности, как и больший интерес. Посланные ею стрелы, может быть, и не летели так далеко, как у брата — тот все-таки обладал мужской силой, — но она гораздо точнее попадала в цель. Именно она, а не Фирл, часами упражнялась просто потому, что наслаждалась, противопоставляя свое умение порывам ветра и движению мишени. Мышцы девушки укрепились, а на руках появились мозоли, ужаснувшие Шейли, когда та их заметила; Керис только рассмеялась и продолжала практиковаться. Когда Пирс начал учить Фирла оперять стрелы, освоила это искусство Керис; когда Пирс показал сыну, как выбирать дерево для лука, сушить его и изгибать, усвоила уроки опять же Керис, и сделанный ею лук оказался лучше, чем у Фирла. В конце концов Пирс купил для Фирла лук у мастера в Драмлине, и тот брал его с собой, когда отправлялся с отцом в Неустойчивость. В остальное время лук висел на стене; Керис смазывала его и завидовала, а Фирл предпочитал и в руки не брать. Девушка повертела в руках ножи, вспоминая уроки отца, свои первые жалкие попытки заставить клинок вращаться в воздухе... Эти далекие воспоминания были теперь мучительны, напомнив Керис, что Пирс мертв, а Фирл для нее навеки потерян тоже. Керис отложила ножи и сунула руку глубже в мешок. К тому времени, когда она разложила все содержимое вьюков на полу, ее руки тряслись от шока. Кто-то, с бессильной болью отметила она, прислал даже деревянную ногу отца, но дело было в другом — в состоянии большинства предметов. Синька Кеттер не преувеличивал, когда говорил, что вещи Пирса «здорово потрепали»: некоторые были просто разодраны на части. На многом еще виднелись следы крови, хотя явно была предпринята попытка ее смыть. Борясь с тошнотой, Керис смотрела на изрезанную одежду, блокноты с оторванными корешками, располосованный спальный мешок и чувствовала полную растерянность. Что могло вызвать это бессмысленное стремление к уничтожению? Керис хотелось сложить все обратно и забыть об увиденном, но любопытство победило. В чем все-таки причина? Во всем этом было что-то странное... Девушка присела на корточки и стала осматривать разложенные на полу предметы: одежду, геодезические и картографические инструменты, посуду, брезентовую палатку. Некоторые из вещей, вроде чистых листов пергамента, были нетронуты. Другие — например, спальный мешок — оказались настолько изорваны, что возвращать их наследникам Пирса явно решили только для того, чтобы показать: ничего не украдено. Глаза Керис скользили от предмета к предмету, и она начала улавливать закономерность: повреждены были все более или менее объемные вещи: подбитая мехом кожаная куртка, каблуки сапог, спальный мешок, переплеты записных книжек. Другому имуществу досталось тоже: подзорная труба была отломана от теодолита и разворочена. Та же участь постигла ручку сковороды. Только посох Пирса и его деревянная нога остались нетронуты, вероятно, потому, что первый оказался вырезан из единого куска дерева, а вторая все еще была на Пирсе, когда на него напали. Керис взяла подзорную трубу и осмотрела ее, чувствуя, как холодные пальцы ужаса рвут ее сердце. Она не могла себе представить, каким инструментом можно сделать такое: толстая медь была распорота по всей длине. Края были неровными и острыми... Нет, это сделал не инструмент — когти, а может быть, клыки. И кому понадобилось так разделываться с трубой? Подзорная труба была самым ценным артефактом, сохранившимся после Разрушения: никто теперь не умел шлифовать линзы. Труба Пирса передавалась от отца к сыну на протяжении многих поколений картографов. Сам корпус, возможно, изготовлялся заново, но стекла просто переставлялись, и не было сомнения, что они сохранились еще со времен древнего маркграфства Мейлинвар, предшествовавших расколу мира. Они были бесценны. Нападавшие что-то искали, догадалась Керис. Что-то небольшое, что можно спрятать за подкладкой куртки или под переплетом записной книжки; или что-то плоское, что, сложив, можно засунуть в полый каблук сапога; или такое, что можно скатать и поместить в ручку сковороды или подзорную трубу. Драгоценные камни? Деньги? Карту? Все это казалось маловероятным. Картографы не возили с собой много денег или ценности, а карты не прятали. То, что искали убийцы, было чем-то более драгоценным, чем подзорная труба. Однако если у Пирса и правда было что-то ценное, Керис точно знала, где нужно искать, и это было такое место, поискать в котором нападавшим и в голову не могло бы прийти... Неохотно, чувствуя себя так, словно каким-то образом совершает насилие над отцом, Керис взяла деревянную ногу. Мягкая подкладка, сделанная из стеганой на вате фланели, на которую опиралась культя, крепилась к дереву полосой тонкой кожи. Впрочем, не она интересовала Керис. Девушка положила деревяшку на прилавок и вытащила несколько заклепок, крепивших кожу к дереву. Повернув протез к свету, она заглянула в выдолбленную полость. Там оказались деньги, как Керис и ожидала, но было и что-то еще. Она осторожно перевернула деревяшку и вытряхнула содержимое. Скатанная кожаная карта... Керис сразу поняла, что это не одна из карт, сделанных ею или Пирсом: кожа была не того цвета. Девушка осторожно развернула ее на прилавке. Несколько минут она смотрела на карту, вытаращив глаза. Ничто не подготовило ее к тому, что открылось ее взгляду. Карта тромплери! Первая мысль Керис была недоверчивой и радостной: «Значит, они все-таки существуют!» Потом она ощутила укол страха: здесь не могло обойтись без магии. И наконец, Керис подумала: наверняка найдутся те, кто сочтет убийство не слишком дорогой ценой за карту тромплери... ГЛАВА 4 И дал Создатель Посвященному Веддону карту невиданную. На ней высились горы и извивался Глубокий во всей своей скверне. И был на карте виден путь безопасный, и спасся Посвященный Веддон от Приспешников. Книга Паломников, VIII: 5: 42–44 Керис старательно рисовала карты-образцы. Она решила, что в этот раз нужно будет изготовить тридцать пять таких карт; никогда еще ей не было так трудно — потоков леу оказалось много больше обычного, а вдоль всего Изменчивого — Твари, как всегда называл его Пирс — появились очень странные образования. К тому же записи Пирса были порваны и перепутаны, так что не всегда было легко судить, какие цифры к каким потокам леу относятся. Керис работала по пятнадцать часов в день, ей даже пришлось отказаться от окончательной художественной отделки карт, что нанесло удар по ее гордости. Ее лишь немного утешили похвалы, которые расточали картам те, кто за ними приходил, хотя покупатели, конечно, считали, что карты изготовил Фирл, и девушке приходилось молча терпеть его самодовольный вид. Брат, ясное дело, чертил только копии. Огорчала Керис и необходимость отказаться от раскраски карт: теперь, без Пирса, ей приходилось работать гораздо больше, и на те тонкости, что раньше делали ее карты такими отличными от других, просто не оставалось времени. Керис работала на кухне, где лежала Шейли, чтобы посетители лавки не видели ее; девушка старалась развлечь больную, делая вид, что не замечает, как быстро ухудшается здоровье матери, метавшейся и стонавшей в постели. Домашние хлопоты и большая часть ухода за больной теперь легли на мистрис Поттл — даже Фирл был вынужден признать, что Керис не справится и с хозяйством и с работой над картами. Хоть и неохотно, он все же согласился платить женщине за вдвое большее время, чем раньше. Фирл теперь и сам был вынужден меньше времени проводить в таверне в Верхнем Кибблберри. Почти весь день он сидел в лавке, рисуя копии карт или обслуживая посетителей. Он поднял цены на все карты Неустойчивости, что сразу же вызвало недовольство проводников и курьеров, но платить им пришлось: никто больше в Первом Постоянстве не торговал такими хорошими картами, а пытаться пересечь опасные территории, не имея новейших сведений о потоках леу, было бы глупостью даже для самых опытных путешественников. Работая за кухонным столом, Керис оставляла дверь в лавку приоткрытой, чтобы иметь возможность слушать рассказы покупателей. Ее очень раздражало то, что Фирл совсем не интересовался сообщениями о происшествиях во время переправ; очень часто он просто обрывал рассказчика вопросом: «Ну так какая же карта тебе нужна?» Однажды Ерри в панике примчалась на кухню, и Керис услышала из-за двери скрежещущий голос человека с обсидиановыми глазами; тот явился за новыми картами и пожелал купить непременно раскрашенные. Фирл отмахнулся от его просьбы и ответил грубо, но посетитель настаивал, и в его голосе зазвучали стальные ноты. Фирлу пришлось удовлетворить его желание, но он тут же ворчливо сообщил, что новых карт в следующем сезоне в лавке Кейлена уже не будет. — Ничуть не удивляюсь, — ответил резкий голос. — Я слышал, что Пирс Кейлен погиб, а его сын Фирл не пошел в отца. — Говорил посетитель вполне вежливо, но Керис показалось, что он прекрасно знает: разговаривает он с сыном Пирса. Девушка заподозрила, что едкое замечание было всего лишь местью за дурные манеры Фирла и его грабительские цены. Керис почти видела, как ощетинился Фирл: — Кто тебе такое сказал? Однако ответ последовал уклончивый, и когда вскоре Фирл явился на кухню, вид у него был, как заметила сестра, странно пришибленный. Похоже, мастер Обсидиановые Глаза произвел на Фирла сильное впечатление, усмехнулась про себя Керис. — Да помилует нас Создатель, — сказала мистрис Поттл, которая тоже слышала разговор, — ну и голос — как оползень в горах. Не хотела бы я повстречаться с этим парнем темной ночкой. Вечерами в лавку несколько раз являлся Харин Маркл — будто бы для разговора с Фирлом, но на самом деле чтобы поухаживать за Керис. Делал он это неуклюже. Ему не хватало воображения, а потому отсутствие всякого энтузиазма со стороны Керис озадачивало его. Харин никак не мог поверить в то, что девушка им просто не интересуется, а поэтому единственное объяснение, которое пришло ему в голову, заключалось в том, что Керис притворяется. Такая дурнушка, решил он, должна мечтать выйти за него и только почему-то корчит из себя недотрогу. Керис находила его знаки внимания, столь явственно рожденные корыстолюбием, а вовсе не страстью, и утомительными, и смехотворными. Фирл просто равнодушно пожал плечами, когда увидел, что сестра не собирается поощрять ухаживания его приятеля. — Ты всегда была слишком упряма и не видела собственной выгоды, — только и сказал он. Керис знала, что от планов открыть на месте лавки таверну Фирл не отказался. Мистрис Поттл доложила девушке, что у деревенского столяра были уже заказаны столы и стулья, а жена кузнеца, заглянувшая как-то проведать Шейли и принесшая ей студень из бараньих мозгов, рассказала, что Фирл договорился о поставках вина нового урожая с виноделом из обители Посвященного Веддона. Сама Керис как-то подслушала разговор брата с пивоваром из Восточного Векли насчет нескольких бочек пива и эля, а Харин хвастался удачной покупкой меда в обители Посвященного Беогора. Керис не спрашивала, откуда Фирл берет на все это деньги: она знала. Он добрался до монет, спрятанных за кирпичом над мойкой в кухне; «денежки на табачок» — называл их Пирс, имея в виду, что в старости, когда уже не сможет работать, станет тратить их на всякие приятные мелочи: табак, например, был дорогим удовольствием, потому что выращивался только в Восьмом Постоянстве. Керис вздохнула. Она знала, что надолго этих немногих золотых не хватит, — уж очень быстро Фирл принялся их тратить. А когда «денежки на табачок» кончатся, придет черед ее приданого... Согласно Закону, все деньги теперь принадлежали Фирлу при условии, что он будет обеспечивать мать до смерти, а сестру — до ее замужества. Незамужняя женщина, пока у нее были родственники-мужчины, не имела никаких имущественных прав, если только ей не удавалось добиться согласия главы семьи — и Управы Порядка — на ведение собственного хозяйства. Керис не раз приходилось слышать, как деревенский наставник, Небутнар, распространялся на тему мудрости такого обычая: «Закон защищает интересы слабейших членов общины — детей и женщин». Небутнар был надутый и самодовольный, стоило ему заговорить, как во все стороны летели брызги слюны... — Кто сказал, что женщины — слабейшие? — однажды дерзко спросила Керис. Ей было тогда лет четырнадцать. — Все долгожители в деревне — как раз женщины. Наставник не сумел дать удовлетворительного ответа, только прошипел: — Закон обеспечивает Порядок, а потому подобные вопросы неуместны. Порядок, все подчиняющий себе Порядок... Неизменность важнее всего, любое изменение — проклятие. Порядок — основа Закона, а Закон обеспечивает Порядок. Никто не смел и заикнуться о том, что Закон подавляет, а Порядок душит. Наставник Небутнар несколько раз заходил проведать Шейли, считая своим долгом утешать и поучать умирающих. Они с Керис были старыми врагами: Кибблберри была маленькой деревушкой, и наставнику приходилось и следить за соблюдением Закона, и учить детей: Керис ребенком зимой посещала его начальную школу. За четыре зимы — больше она не выдержала — девочка научилась читать и считать не хуже Небутнара. Такое селение, как Кибблберри, не могло рассчитывать на хорошего наставника; Небутнар не отличался ни ученостью, ни смирением, ни прочими добродетелями, считавшимися необходимыми церковнику. Единственное, чего у него было в избытке, — это уверенности в необходимости подчиняться Закону и тупого формализма в его толковании. Не облегчало дела и то, что Небутнар питал глубокое недоверие к семье Кейленов, потому что Пирс работал в Неустойчивости, а недалекий наставник всех таких людей считал подозрительными: ведь картографы и им подобные большую часть года проводили вне пределов власти Закона. Поэтому Небутнар пристально следил за Кейленами и сразу же кидался принимать меры, стоило им совершить прегрешение. Наставник жаловался, когда Пирс не носил предписанной одежды, оштрафовал однажды Керис, поймав ее на том, что на Игрейне она ехала в штанах, а не в юбке, обличал Фирла, когда того увидели вылезающим из окна мистрис Верлан в отсутствие мастера Верлана. Все это были нарушения Порядка! Все же Керис ценила его визиты к Шейли: больная нуждалась в поддержке религии, и Небутнар давал ей надежду на загробную жизнь; впрочем, уроки в зимней школе не наградили саму Керис такой же верой. Девушка даже, возможно, поверила бы в добрые намерения Небутнара, если бы после одного из таких посещений он не отозвал ее в сторону и не спросил, обдумала ли она свое замужество. Керис посмотрела ему в глаза: — Моя мать смертельно больна, а ты задаешь мне такой вопрос? — Тем больше оснований его тебе задать. Ты скоро останешься сиротой и будешь нуждаться в попечении мужчины... — У меня есть брат. — У него скоро появится собственная семья. Ты должна подумать о том, чтобы найти себе мужа. Как я слышал, Харин Маркл... — Я не выйду за Харина. — Ах... — Небутнар задумался, явно пытаясь найти возможную причину такого нежелания и не находя ее. — Ну что ж, — наконец протянул он, — если тебя не привлекает замужество, тогда, может быть, стоит подумать об обители... — Я не говорила, что меня не привлекает замужество, — бросила Керис. — Меня не привлекает Харин. И у меня нет никакого желания носить покрывало наставницы! Небутнар печально покачал головой, осуждая подобную несдержанность. Алые кисточки на его пестрой шляпе закачались, подчеркивая его недовольство. — Дитя, дитя, не забывай, с кем разговариваешь! Тебе следует найти свое место в Порядке Постоянства. У каждого человека есть свое место, важное в общей структуре. Ты просто должна найти свое. — У меня ведь нет особого выбора, правда? Я не могу выбрать себе профессию, потому что отцовское ремесло недоступно женщинам, а моя мать не имела занятия, которое могла бы передать по наследству, кроме положения замужней женщины. — Не хочешь же ты заниматься чем-то, чем не занимались твои предки: это ведь угрожало бы Порядку? — мягко спросил наставник. — Безопасность нас всех зависит от послушания Закону каждого. Да и у тебя на самом деле больше возможностей выбора, чем ты считаешь: если жизнь в обители не кажется тебе привлекательной, то обдумай возможность присоединиться к ордену Посвященных. Для таких, как ты, этот путь открыт. Керис попробовала что-то сказать, но не могла найти подходящих слов. — Наставник, — сказала она наконец, чувствуя, что вся ее враждебность вытеснена изумлением, — я правильно тебя поняла? Ты предлагаешь мне стать кандидаткой в святые Посвященные? — Иногда на тех детей, что доставляют нам больше всего огорчений, у Создателя оказываются собственные виды, — просто ответил Небутнар. Керис не сомневалась, что это не его собственные слова: церковник явно повторял их за кем-то. — Посвященные — и мужчины, и женщины — должны иметь более твердый характер, чем прочие люди. Посвященной становится женщина, не подходящая для обычных женских занятий. — Наставник, — перебила его Керис, — Посвященная также должна отличаться величайшим благочестием и готовностью посвятить жизнь церкви — борьбе с Хаосом и поддержанию Порядка. Разве не требуется двадцати лет обучения, подготовки беспрерывного благочестивого кинезиса, прежде чем послушница становится Посвященной и может начать жизнь проповедницы? Я слышала когда-то, что из тысячи мужчин и женщин, пытающихся стать Посвященными, лишь кто-то один оказывается достоин священного символа. — Ну, это преувеличение. Сейчас ведь в число Посвященных входят одна женщина и десять мужчин — даже одиннадцать, если считать Посвященного Эдиона Галманского. Посвященный Эдион, как знала Керис, был человеком огромной учености, почитавшимся за знания, мудрость и добрые дела, который пропал в Неустойчивости более десяти лет назад. Об Эдионе ходили странные слухи: одни намекали, что он предался Хаосу и даже стал ближайшим помощником Разрушителя, другие говорили обратное — что Эдион где-то ведет вечную битву с Владыкой Карасмой. Чаще всего высказывалось мнение, что Посвященный выбрал жизнь отшельника где-то в Неустойчивости; наиболее недоброжелательные (по отношению к церкви) утверждали, будто его убили ортодоксальные члены Санхедриона — совета, руководящего церковью, — потому что сочли Эдиона проповедующим ересь. Все это не имело особого значения для Керис. Может быть, Посвященные и вели необыкновенную скитальческую жизнь, полную приключений, — однако для девушки цена была слишком высока. — Я провалюсь после первой же недели подготовки, — сказала она, подумав по себя: «Но все равно буду обречена на двадцать лет непрерывных трудов, пытаясь достичь недостижимого». Небутнар пожал плечами: в душе он, конечно, был с этим согласен. — Если Создатель пожелает сделать тебя своей служительницей, ты почувствуешь свое призвание. «Ему велели найти кандидатов для обучения, — с раздражением подумала Керис, — и он решил, что таким образом может от меня избавиться. Я ведь «не подходящая для обычных женских занятий», я угрожаю его драгоценному Порядку». Девушка мило улыбнулась церковнику: — Я подумаю. Несомненно, если такова моя судьба, Создатель мне об этом сообщит. Небутнар ответил ей неуверенной улыбкой: он никак не мог решить, не смеется ли над ним девчонка. Летние дни все длиннее, и у Керис все меньше работы по изготовлению карт. Фирл теперь меньше времени проводил в лавке. Керис радовалась его отсутствию. Иногда, когда покупателей не было, а Шейли спала, девушка извлекала карту тромплери из тайника и рассматривала ее со странной смесью беспокойства и восхищения. Ей ужасно хотелось рассказать кому-нибудь о чудесной карте, но не было никого, кому можно было бы доверить подобный секрет. Керис приходилось довольствоваться тем, что она припоминала все, что слышала о картах тромплери, — редкие рассказы Пирса, обрывки разговоров покупателей, которые она подслушала. «Тромплери, — как-то сказал Пирс, — неправильное название. Когда-то это были два отдельных слова древнего языка, потом они слились и исказились. Изначальное значение было "обман зрения"». «Обман зрения»... так оно и было. Именно это Керис и замечала, глядя на карту. Она видела перед собой мир в миниатюре, каждый оттенок и каждую тень, любое движение и перемену, — все совершенно реальное и трехмерное, сохраняющее даже текстуру. Однако, если коснуться карты, ощущение ничем не отличалось от прикосновения к обыкновенной коже: поверхность была гладкой и лишь чуть-чуть шершавой там, где краска легла густо. Гораздо лучше было просто смотреть на карту! Тогда все становилось реальным. Керис видела холмы, встающие над равниной, выступающие из пергамента так явственно, что никак невозможно было понять, каким образом пальцы не чувствуют их закругленных вершин. Девушка видела солнечные блики на бегущей воде ручьев, кипящей вокруг камней, — и однако рука ее, коснувшаяся воды, оставалась сухой, не ощущала ничего, кроме высохшей краски. Странные наросты — может быть, какие-то растения? — бросали тени на землю, но когда Керис трогала их, она не улавливала разницы между этими образованиями и почвой. Тут на чахлой растительности паслось животное, передвигаясь по выжженной земле мелкими шажками, там скала бросала густую тень, перемещавшуюся, когда солнце клонилось к закату; и однажды, всего однажды Керис заметила группу людей, проехавших через уголок карты: всадники и кони были такими же настоящими, какими, наверное, казались орлу, парящему над Кибблберри, паломники, едущие мимо лавки. И еще на карте во всей своей устрашающей красе извивался с юга на север поток леу, похожий на ярко окрашенную смертельно опасную змею. Он осквернял землю, по которой тек, и, что было самым ужасным, все время менял положение, словно впитывая в себя разноцветье земли и оставляя позади безжизненный выжженный шрам, который природа напрасно пыталась залечить. На карте тромплери все двигалось и менялось так же, как все двигалось и менялось на местности, которую она изображала. Калейдоскоп света и теней послушно следовал за солнечным восходом и закатом, ясным днем и темной ночью — заметны были даже тень от облака, даже дождевая влага на почве. Карта тромплери показывала животных и людей, меченых и Диких, караваны торговцев, товарищества паломников, проводников, курьеров — все живое и все мертвое. Картина была полной и каждый момент отражала на двумерной плоскости пергамента трехмерную реальную действительность. Увиденное беспокоило и завораживало Керис, привлекало и пугало. В карте тромплери была магия. — Ты только представь себе, — сказал как-то дочери Пирс несколько лет назад, — будь у меня такие образцы, не нужно было бы рисковать жизнью в Неустойчивости. Когда потоки леу меняли бы свое положение, перемены сразу отражались бы на пергаменте. Будь такая карта у жителя Неустойчивости, достаточно было бы одного взгляда, чтобы узнать, где самая безопасная переправа и когда лучше всего пересечь поток леу. Карта тромплери — надежный образец, лучше не бывает: она сама себя обновляет. — Но существуют ли они на самом деле? — спросила тогда Керис; ее детское воображение было захвачено представлением о подобном чуде. — Когда-то, в давние времена, существовали. Однако секрет их изготовления был утерян, а те, что еще сохранились, износились от длительного употребления. Может быть, это и к лучшему. — Пирс лукаво усмехнулся. — Иначе я оказался бы без работы. — Он помолчал и тихо сказал: — Но только... —Что? — Говорят, что кому-то удалось открыть секрет заново... или по крайней мере почти открыть. — Правда? — Ходят такие слухи. Да только среди тех, кто часто бывает в Неустойчивости, всегда ходят странные слухи. — Пирс вздохнул. — Это в природе тех мест и людей, которые там живут. Если бы я верил всему, что слышу, я считал бы, что существуют огнедышащие драконы и умеющие разговаривать светлячки, а Приспешники держат в плену прекрасных дев, которых освобождают герои; и еще я думал бы, что есть волшебная страна под названием Звезда Надежды, а волшебники, которые в ней живут, делают карты тромплери... — Волшебники! Пирс рассмеялся и взъерошил волосы Керис. — Да это все сказки, девочка. Никто из тех, кого я знаю, не бывал в Звезде Надежды, и никто не видел карт тромплери, не говоря уже о волшебниках, драконах и плененных девах. Звезда Надежды — всего лишь мечта, фантазия несчастных, убогих, меченых, которые придумали себе убежище, где они были бы в безопасности и могли вести нормальную жизнь, где волшебники чудесным образом исцелили бы их уродство. Многие пытались найти Звезду Надежды, но никто никогда не вернулся обратно. — Пирс покачал головой, внезапно став очень печальным. — Керис, пожалей отверженных. Подумай, что значит само это название: они изгнаны, оторваны от близких... Они частично подверглись разрушению, как это случилось с нашим несчастным маркграфством много лет назад. Ничто не может быть безнадежнее их жизни. Керис было гораздо интереснее слушать рассказы о магии, поэтому она почти не обратила внимания на печаль отца. — А карты тромплери делают волшебники? — Так говорят. Да сказки, милочка Керис, сказки все это. В Неустойчивости чего только не услышишь, да только из сотни таких историй правдивы всего две- три. — Пирс усмехнулся. — И обычно правдивы оказываются самые невероятные. Вот поэтому я и продолжаю мечтать о карте тромплери, да только не поверю в них, пока хоть одна не попадет мне в руки. Что ж, через несколько лет карта тромплери, как видно, попала ему в руки. И много же хорошего оказалось в этом для Пирса... В ней, наверное, и была причина его смерти, если, конечно, предположить, что убил его тот, кто обыскивал вещи, и что искал он именно карту... * * * Сначала Керис не знала, что за местность изображена на карте. Масштаб был необычно велик — 1:5000, так что карта охватывала совсем небольшую площадь. На ней не было ни станций, ни домов — вообще никаких поселений. Подпись гласила «Кеверен Деверли», дата отсутствовала. Судя по надписи наверху, местность на карте носила название «пустошь Драггл»; она явно не лежала в краях к северу от Широкого. Названия, написанные рядом с отдельными ручьями, долинами и возвышенностями, были Керис неизвестны: Беловодье, Гогочущий утес, Травяное болото, Горбы; девушка никогда о таких не слышала. Даже поток леу носил имя, которого она не узнала: Скрюченный. Керис порылась в старых картах, которые Пирс хранил на чердаке, пытаясь найти на какой-нибудь из них те же названия, что и на тромплери. Те карты были начерчены не Пирсом: он давным-давно, еще до своей женитьбы, купил их у других мастеров; в те дни он путешествовал по всей Неустойчивости, добираясь даже до Восьмого Постоянства. Наконец, после часа или двух работы, Керис нашла Скрюченный — точнее, самое его начало — на самой кромке одной из карт. Он находился рядом со Степенным, потоком леу, отделяющим Восьмое Постоянство от Шестого и Седьмого. Самое загадочное заключалось в том, что Скрюченный тянулся на юг, мимо Восьмого Постоянства в Пустыню. Это означало, что на карте тромплери как раз часть Пустыни и изображена. Но кому могло прийти в голову делать карту тех мест? Никто не путешествовал даже до Степенного, давно уже не путешествовал: это было слишком опасно. Там не было Постоянств, не было мест, где царил бы Порядок, лишь бесконечные владения хаоса. Так по крайней мере утверждали те, кто отваживался исследовать те земли и кому посчастливилось вернуться. Как говорили легенды, когда-то далеко на юге были другие страны: близнецы Едрон и Ефрон, зловещий Ведис, где правили тираны, сказочный Беллистрон на озере Трон. Самые древние из Священных Книг рассказывали об этих государствах, но если раньше они и существовали, теперь они погибли или были отделены от остатков маркграфства Мейлинвар непреодолимыми пространствами Неустойчивости. Никто уже давно не искал туда пути, никто не углублялся в Пустыню на юге — и все же перед Керис была карта, явно изображающая территорию к югу от Восьмого Постоянства. Тут что-то не сходилось... Керис, вздохнув, убрала старые карты на место. В последующие дни она много думала об этой загадке, но так и не нашла ответа — а спросить ей было некого. Она, правда, заговаривала о картах тромплери с некоторыми леувидцами — жителями Неустойчивости, которые заходили в лавку; но все они считали такие карты чем-то существовавшим давно и больше не встречающимся. Керис этого было мало. Карта, которую она нашла среди вещей Пирса, не была старой, по крайней мере не настолько старой, чтобы развалиться в руках. Значит, заключила она, кто-то и в самом деле вновь открыл секрет изготовления тромплери; кто-то, кого звали Кеверен Деверли. И похоже, кто-то другой так жаждал заполучить подобную карту, что был готов ради этого убить. Интересно, из-за изображенной на ней местности или просто потому, что это была карта тромплери? Дни шли, и Керис становилась одержимой. Постоянно меняющаяся красота карты завораживала ее, манила своей тайной. Она пыталась разгадать секрет тромплери, просто рассматривая карту, внимательно ее изучая, но не могла ничего узнать о том, как же карта была изготовлена. Пальцы говорили девушке, что перед ней самая обыкновенная карта; глаза ее опровергали свидетельство осязания. При прикосновении было ясно, что поверхность кожи плоская, но взгляд видел объем, а с течением времени — и перемены. Тушь и краски, нанесенные на кожу, походили на те, которыми пользовалась сама Керис: она получала их из растений, камеди, смолы, сажи, минеральных пигментов. Так в чем же заключалась магия? Керис не знала. Однако помимо желания разгадать загадку, где-то в глубине души девушки жила самая заветная мечта: сделать такую карту самой. Для картографа не было большего вызова, а Керис не сомневалась: она картограф, а не просто женщина, предназначенная кому-то в жены, и не подвижница, из которой получится благочестивая Посвященная. Нет, она — картограф. Керис становилась все более беспокойной и встревоженной; она понимала, что находится на пороге величайших перемен в жизни, но не знала, куда эти перемены ее поведут. Карта тромплери с ее непрерывно меняющимися контурами и оттенками, казалось, стала символом поворота в ее существовании. Заключенная в ней тайна была каким-то образом связана с тайной гибели отца Керис и с неопределенностью ее собственной судьбы. Прагматизм говорил Керис, что для нее не существует никакой возможности стать мастером-картографом. Ну да, она умела пользоваться теодолитом, делать замеры и чертить точные карты; умела ездить верхом и стрелять из лука. Она сопровождала отца, когда тот занимался съемкой местности в Первом Постоянстве, и научилась от него многому. Однако в Неустойчивости Керис никогда не бывала и не знала бы, как там выжить. Как ни часто слышала она рассказы о странностях и опасностях Неустойчивости, на практике она была с ними незнакома. Представлялось сомнительным, что женщина в одиночку смогла бы путешествовать там даже при наилучшем стечении обстоятельств: когда доходило до стычек с Дикими и с Приспешниками, все решала сила мускулов. И наконец, никто не станет покупать карты у женщины, потому что не рискнет им доверять. Женщины могли быть повитухами и травницами, булочницами и портнихами, цирюльницами и ткачихами, но они никогда не становились кузнецами, законниками, трактирщиками, столярами — и картографами. Так велел Закон, а Закон нужно соблюдать. Женщину, которая попыталась бы взяться за ремесло, запрещенное Законом, высмеивали бы и оскорбляли, а главное, ее дело прогорело бы. В других наказаниях даже нужды не возникнет: у общества уже был прекрасный способ поставить ослушницу на место. Необходимо поддерживать Порядок, а женщина, нарушившая Закон, угрожает Порядку; она ни у кого не найдет симпатии. Лучшее, на что могла бы надеяться Керис, — делать то, что делала раньше для отца и что делала теперь для Фирла: создавать карты и безропотно отходить в тень, когда мужчину превозносят за прекрасно выполненную работу. Может быть, ей удастся найти кого-нибудь, кто оценит ее талант и возьмет ее в чертежницы... Лучше гуща на дне стакана, чем совсем никакого питья... Может быть. Однажды вечером, перед самым закатом, Ерри предупредила Керис о появлении посетителя. Девушка уже закрыла ставни, но тут она распахнула дверь и выглянула наружу. Для покупателя, да даже и просто гостя, время было необычным, но Керис была скорее удивлена, чем напугана: в Кибблберри можно было не опасаться воров или бандитов. Около конской поилки стоял оборванец, глядя на воду так, словно не мог решить: пить ее или не пить. Он был немолод и изможден; когда он поднял голову, на лице его оказалась написана бесконечная усталость. Лошади у путника не было, потрепанная одежда покрылась пылью. Когда человек приблизился, Керис увидела у него на левой щеке клеймо — так метили осужденных преступников: полумесяц, перечеркнутый крестом. Значит, его судили дважды: один полумесяц означал мелкую кражу без применения насилия. Взгляд Керис переместился на левую руку человека, и тот поднял ее, как будто хотел, чтобы девушка увидела: два пальца были сломаны, а потом им не дали срастись прямо: еще одна метка вора. Более тяжелые преступления наказывались изгнанием из Постоянства, конечно, так что стоящий перед ней человек не мог быть особенно опасен. — Ближайшая богадельня при обители Посвященного Марледа, — сказала Керис. — Я иду от самой Наблы, — пробормотал оборванец. — Мистрис, прошу тебя: мне не добраться сегодня до обители, я устал и хочу есть и пить. — Его взгляд снова обратился к конской поилке. — Не пей оттуда, — непроизвольно вырвалось у Керис. — Я принесу тебе чистой воды. — А что-нибудь поесть? — с мольбой посмотрел на нее бродяга. — И не пустишь ли ты меня на ночь в сарай? — Это против Закона, — усомнилась Керис. Преступнику, не имеющему дома, запрещалось ночевать в селениях, кроме как в богадельнях под присмотром церковников, но даже и там он не должен был оставаться больше чем на две ночи. Мирянам давать пищу преступникам тоже запрещалось, это могли делать только наставники, так что осужденный полностью зависел от церкви. — Закон многое запрещает, — устало вздохнул несчастный. — А иногда у человека просто нет сил следовать Закону. Я так устал, девица. — Он уселся на край поилки, совершенно обессиленный. «Будь он проклят, Закон, — подумала Керис. — Меня тоже от него тошнит». — Ладно, — сказала она оборванцу. — Иди сюда. — Она провела его вокруг дома к сараю. — Но будь осторожен: мой брат, если тебя найдет, не проявит милосердия. Спрячься лучше на сеновале. Я принесу тебе воды, еду и одеяло. — Бродяга посмотрел на девушку с облегчением и благодарностью. — И не трогай лошадей, — предостерегла его Керис. — Я их не украду. — Это я знаю: они тебе такого и не позволят. Я думала больше о твоей собственной безопасности: лучше не подходи к ним близко. Они — переправные лошади, незнакомых кусают, а зубы у них острые, так что будь осторожен. — Керис вернулась в дом. К счастью, Шейли дремала, а Фирл ушел в деревню — Керис догадывалась зачем: он ухаживал за Фресси, дочкой столяра, — так что вынести кружку с водой и одеяло, а также наложить в миску еды Керис смогла, не отвечая ни на чьи вопросы. Человек накинулся на пищу, как будто не ел несколько дней, и Керис пришлось вновь наполнить кружку, потому что он выпил воду залпом. Разговаривали они мало: бродяга был неразговорчив, а Керис не очень хотелось выслушивать его историю. Она могла себе представить, что за жизнь ему приходится вести, и догадывалась о горечи в его душе. Если такой человек не хотел становиться вечным скитальцем, о преступлении которого бесконечно напоминают клеймо и изуродованные пальцы, если он не хотел постоянно зависеть от милостыни церковников, быть мишенью насмешек и оскорблений со стороны Защитников и законопослушных обывателей, тогда он мог сам вступить в церковь или поселиться в Неустойчивости. В обоих случаях ничего хорошего его не ожидало: в церкви он мог стать лишь послушником, обреченным проводить все свое время в совершении кинезиса в часовнях, охраняющих границу Постоянств, а в Неустойчивости по неписаному закону должен был примкнуть к банде других изгнанных, настоящих преступников. В любом случае жизнь его не была бы долгой. «У тебя такой же небогатый выбор, как и у меня», — с жалостью подумала Керис и ушла, чтобы дать бродяге возможность спокойно поесть. На следующее утро он ушел прежде, чем Керис заглянула в сарай. Яиц под курами оказалось подозрительно мало, но больше ничего не пропало. Когда Керис с единственным яйцом в руках вернулась на кухню, она обнаружила, что Шейли сидит в постели; это должно было бы быть хорошим знаком, но девушка, взглянув на мать, почему-то почувствовала страх. Глаза Шейли неестественно блестели, на щеках пятнами горел румянец. Керис села на край постели и взяла руку матери в свои. — Тебе чего-нибудь хочется, матушка? Шейли кивнула: — Да. Я тут думала, думала... — Мгновение она помолчала. — О многом. Иногда о маленьком Аурине... Ты помнишь его, Кери? Девушка покивала, хотя ее воспоминания о маленьком братике были смутными. Когда он родился, ей было всего четыре года, а на второй день новорожденного забрали церковники. — Не должны они были его забирать, — прошептала Шейли. — Тесси ведь оставили обоих сыновей и дочь, извозчику из Верхнего Киббла — тоже. Законники иногда делают исключения, а вот для нас не сделали... Это потому, что Пирс работал в Неустойчивости, — таких людей они не любят. Что ж, теперь церковь заплатит за это: в Первом Постоянстве больше не будет настоящего картографа. Не должны были они забирать моего малыша — это было неправильно. С тех пор не было ни дня, ни единого дня за все эти годы, когда бы я не думала о нем... От этих трагических слов у Керис перехватило горло; она виновато посмотрела на мать, признаваясь себе, что не особенно интересовалась Аурином и нечасто о нем вспоминала. — Ах, Кери, — продолжала Шейли, — иногда я думаю, что весь наш мир скоро развалится. Керис была потрясена. Шейли в отличие от дочери никогда раньше не ставила под сомнение правильность Закона и действий церкви. Керис попыталась утешить больную, но убежденности в ее словах не было: — Ерунда, матушка. Ты просто стала мнительна, а это совсем на тебя не похоже. — Кери, я долго не протяну. Еще день-два... Я чувствую, что скоро уйду. — Керис открыла рот, чтобы возразить, но Шейли продолжала с лихорадочной торопливостью, не дав девушке возможности что-нибудь сказать: — И прежде чем меня не станет, я хочу убедиться, что тебя не обидят. Кери, я хочу, чтобы ты забрала свое приданое и бежала. — Но... Но куда мне идти? — К моему брату. К твоему дяде Фергранду во Второе Постоянство. Заодно совершишь и паломничество, как положено. — Ведь эти деньги не мои... — Твой отец заработал их тяжелым трудом. Он предназначал их тебе, точнее, твоему мужу, а вовсе не Фирлу. Фирл должен был унаследовать дело и дом, а ты — деньги. Я хочу сделать так, чтобы желание Пирса было выполнено. Забирай деньги, Керис, прежде чем Фирл потратит их на эту свою проклятую таверну. Керис подумала о том воришке, которому дала приют в сарае, о его клейменом лице, изуродованных пальцах, о бесприютной жизни. Взять деньги, предназначенные ей в приданое, значило бы совершить преступление. — Мама, но Закон... — Ну, во-первых, тебя могут обвинить в преступлении только в том Постоянстве, где преступление было совершено. Как только ты доберешься до Второго, тебе ничто не будет грозить — из-за такой мелочи никто не станет привозить тебя обратно. Во-вторых, я скажу Фирлу, что если он обвинит тебя в краже, я запутаю законников, буду говорить, что никаких денег в приданое и не было, так что слово Фирла будет против слова умирающей женщины... Кому церковники поверят? Я еще и мистрис Поттл подговорю; так что она тоже сможет выступить свидетельницей. Керис сглотнула. Кривые пальцы, изуродованное лицо... Судьба словно предостерегала ее: может быть, тот бродяга был послан ей как знак — не следует преступать Закон? «Что за чепуха! Это просто совпадение, и ничего больше», — пристыдила себя девушка. Вслух она с уверенностью сказала: — Фирл погонится за мной, чтобы отобрать деньги. — Если он не поймает тебя, пока ты не доберешься до Неустойчивости, ты будешь в безопасности. Поверь, он не рискнет выехать за пределы цепи часовен кинезиса. Он никогда не скрывал, как сильно боится Неустойчивости. Да и не думаю я, что он донесет на тебя в церковный суд или Защитникам. Он же тебе брат. — Матушка... — Пожалуйста, Кери, пожалуйста, — тогда я смогу умереть спокойно. Дитя, ты всегда была упорной, всегда отстаивала свое мнение, спорила и брыкалась, — но сейчас не время для упрямства. Я прошу сделать это для меня. Понимаешь? Для меня. — Я даже незнакома с дядей Ферграндом и... — Я и сама не видела его двадцать лет. Да, я понимаю тебя, но он всегда был добрым человеком. А твой отец иногда виделся с ним в Салиенте. Прошлой осенью Фергранд был жив и в добром здравии. Я уверена, он даст тебе приют и поможет найти мужа. Керис собралась было возразить: и почему это все считают, что ей так уж необходим муж, но вовремя одумалась. Шейли нужно было успокоить, а не огорчить еще больше. Шейли заговорила снова: — Фирл завтра утром отправится в обитель Посвященного Беогора вместе с Харином в его тележке — договариваться о покупке меда или пива. Они не вернутся до темноты, а ты и уедешь, пока Фирл в отсутствии. Керис была в ужасе. — Не могу я сделать такого! По крайней мере до... — Она покраснела, сообразив, о чем чуть не сказала. Шейли слабо улыбнулась дочери. — До того, как я умру? Кери, дорогая моя, если ты уедешь, я умру спокойно. Пожалуйста, милая, сделай так, как я прошу. Хоть сейчас не спорь со мной. Шейли. искушала дочь, предлагая ей выход, и у девушки не было сил противиться. Она начала тихо плакать, зная, что прощается с матерью, прощается со своим детством и невинностью. Страх перед неизбежной потерей мешался с опасениями за будущее, с виноватым пониманием того, что ей предстоит сбежать, когда мать еще жива, оставить ее умирать в одиночестве. Шейли сейчас отчаянно нуждалась в дочери, но не меньше нуждалась в том, чтобы не беспокоиться о ее будущем. — Так ты уедешь? — спросила больная. Керис беспомощно кивнула. Она говорила себе, что делает это ради матери, но понимала, что сама заинтересована не меньше. Девушка стыдилась решения, продиктованного эгоизмом, и знала, что будет стыдиться всю жизнь, — и все же это был выход, отказаться от такой возможности она не могла. Просто не могла. В тот день, пока Фирла не было дома, она уложила свои вещи во вьюки, а потом всю ночь просидела у постели матери. Шейли держала руку дочери в своих. Наутро Керис уехала. Она не оглядывалась, да ничего бы не увидела, если бы и оглянулась: глаза ее были полны слез. ГЛАВА 5 И тяжким было наказание, которое обрушилось на мир из-за тех немногих, что встали на путь греха. Спрашивали люди в отчаянии: «Что положит предел бесчинствам Владыки Карасмы, когда леу даст ему силу, а Приспешники будут выполнять его волю? Не захватит ли он все земли, что были когда-то маркграфством?» Добродетельный видел, что земли его, оскверненные леу, меняют границы, как берег, обновляющийся с каждым приливом, а скот становится как дикие звери в лесу. Но сказал он: «Не страшитесь, не предавайтесь Разрушителю, дабы не погубил он души ваши навечно. Воспряньте духом, ибо даровал вам Создатель Закон, и будет он вам защитой». Книга Разрушения, II: 6: 1–7 Керис не повезло: только успела она выехать из Кибблберри, как ей в попутчики навязался церковник. Девушке это было неприятно: она рассчитывала до границы избежать общества. Шейли Кейлен была еще жива, но ее дочь надеялась пережить свое горе в одиночестве. Ей нужно было время, чтобы примириться со своей виной, однако такой возможности Керис не получила. Краснолицый церковник в своих ярких шелках сидел у дороги, обмахиваясь веером. Увидев проезжающую мимо девушку, он вскочил и замахал своей усыпанной драгоценными камнями мухобойкой, так что колокольчики на его столе зазвенели, требуя, чтобы Керис остановилась. Послушная (на этот раз) правилу, требующему подчиняться представителю церкви, Керис натянула поводья и ждала, стараясь не выдать своего раздражения, пока тот садился на пони — малорослый толстячок не нуждался в более крупной лошади, — привязывал к луке седла повод вьючного мула и выезжал на дорогу. — Ах, девонька, — сказал он с певучим выговором Восьмого Постоянства, — как я рад, что нашел попутчицу! Я ехал вместе с несколькими наставницами до обители Посвященного Марледа — эти замечательные благочестивые женщины собирались пожить там в уединении, — но не нашел никого, с кем мне было бы по пути дальше. А ведь Портрон Биттл, законник и член ордена Посвященного Ладмы — это я, — не такой человек, чтобы получать удовольствие от одиночества. — Тогда тебе не следовало посвящать себя служению церкви, наставник, — сказала Керис прежде, чем успела прикусить язычок. «Надо же, — думала она, — из всех возможных попутчиков мне выпал законник, чей долг — охранять Порядок и требовать соблюдения Закона! Не с таким человеком хотела бы я путешествовать». Толстячок запнулся и неуверенно посмотрел на Керис, явно гадая, не являются ли ее слова колкой насмешкой над его обетом безбрачия (чем они, конечно, и были). Его взгляд скользнул по вьюкам на лошади, которую Керис вела в поводу; теперь церковник не мог не заметить, что к вьюку привязан лук, на поясе девушки висят ножны с метательным ножом, а за спиной — колчан со стрелами. К тому же Керис была в штанах, сапогах и дорожной кожаной куртке — одежде, которую всегда надевала, отправляясь с Пирсом в путешествия. — Ты, должно быть, отправляешься в паломничество, — пробормотал он, поправляя манжеты своего лилово-алого одеяния. — Тебе следовало бы носить юбку, девонька. Я знаю, конечно, что даже наставнику приходится расставаться с мантией при переправе, потому что она может помешать в решающий момент, да и яркие цвета... э-э... не помогают скрыться от врагов, но ты же еще не в Неустойчивости. Тут Первое Постоянство, и тебе положено одеваться, как велит Закон. Когда мы остановимся на отдых, ты должна переодеться. — Во что? У меня с собой нет юбки, — солгала Керис. Она думала, что церковник будет шокирован, но он проявил скорее интерес, чем изумление. — Совсем нет? Ну что ж, тогда ничего не поделаешь, верно? Не могу же я одолжить тебе свою... Но скажи мне, дитя, как случилось, что ты путешествуешь без провожатых? — Мои отец и мать... умерли, а брат уже совершил паломничество. Портрон сочувственно покивал. — Но все-таки тебе не следовало бы отправляться в дорогу одной. Закон ведь ясно говорит: женщинам надлежит искать защиты мужчины, чтобы не оказаться соблазном для грешников. Это было уже последней каплей... — Так пусть грешники поучатся преодолевать соблазн, — бросила Керис, — В конце концов, вожделение — их грех, а не мой. А я готова рискнуть. Теперь уже наставник был шокирован. — Девонька, ты не права, совсем не права. Случись что с тобой, пострадает Порядок, а это — угроза всему человечеству. Каждый из нас должен делать все от него зависящее, чтобы воспрепятствовать беззаконию. Рисковать с твоей стороны эгоистично, поскольку беда грозит не только твоей собственной безопасности. Керис понимала, что он прав, но признавать это вслух ей не хотелось. Она глубоко вздохнула и потерла пальцы, слишком крепко стискивавшие поводья. — Да ладно, наставник, — постаралась она сгладить свою резкость. — Теперь я встретила тебя, и ты сможешь охранять мою добродетель до самой Наблы. Керис никогда раньше не осмеливалась, даже иносказательно, высмеивать незнакомого человека, тем более церковника, и теперь поразилась собственной дерзости. «Я чувствую себя кем-то другим, не Керис Кейлен, кроткой дочерью мастера- картографа, — подумала она. — Я как собака, которую в первый раз спустили с цепи, готовая и к игре, и к драке. — Она была свободна. Керис выпрямилась в седле и приободрилась. — Подавись ты, Фирл Кейлен! Я забрала деньги, предназначенные в приданое, забрала отцовских... твоих переправных лошадей, твой лук, спальный мешок, теодолит, чертежные инструменты и карты — и мне плевать!» Керис решила, что раз уж все равно становится воровкой, нет смысла себе в чем-то отказывать. — В который раз ты отправляешься в Неустойчивость, дитя? — тем временем спрашивал церковник. Он говорил уже некоторое время, но Керис не слушала. — Едешь в ближайшее Постоянство? Во Второе? — Да. А ты, наставник? — О, но я-то не паломник. Отец-наставник ордена Посвященного Ладмы повелел мне посетить для духовного усовершенствования обитель в Восьмом Постоянстве. — Толстячок поерзал в седле, словно такая перспектива его несколько смущала. — Ты ведь, наверное, не знаешь, где там обитель? Мне предстоит пересечь всю Неустойчивость с севера на юг. Тяжелое это дело, скажу я тебе. Особенно заднице достается на всех этих рытвинах и буграх. Он удрученно покачал головой, а Керис чуть не рассмеялась. Она дала бы спутнику лет пятьдесят, у него были пухлые румяные щеки, кругленький животик, большие не по росту ноги и лысина, окруженная светлыми курчавыми волосами. Однако лицо его не прорезали морщины, и выражало оно дружелюбие и доброжелательность. Керис нашла это странным: законники обычно были людьми мрачными и суровыми, безжалостно насаждавшими Порядок. — Ненавижу Неустойчивость, — неожиданно сказал Портрон. — Приходилось ли тебе переправляться через поток леу, дитя? Керис помотала головой. Ее спутник погрузился в воспоминания: — Я каждый раз дрожу... Мерзкие это места, калечащие невинных и угрожающие душам праведных. Когда я был еще пареньком — твоим ровесником... Я ведь второй сын мясника, знаешь ли, — так вот, отправился я в паломничество. Я как раз тогда и решил, что жизнь церковника по мне, потому что смотрел вокруг и видел все зло и греховность... нет, даже не видел, а чувствовал всем телом скверну. Я решил, что стану наставником и буду с ней бороться, совершать кинезис, устанавливать Порядок и послушание Закону. До тех пор, понимаешь, я не был особенно благочестив. По молодости лет я осуждал церковь за строгости. Но оказавшись там... — он вытянул руку вперед, — там ты чувствуешь Хаос. Ты чувствуешь, как он оскверняет самую землю у тебя под ногами. Ты чувствуешь разрушение творения Создателя, чувствуешь, как искажены там законы природы. Рука Разрушителя касается твоей души, он стремится совратить тебя. И тогда доходит до тебя, что единственная твоя защита от Хаоса — это Порядок, а где лучше можно служить ему, как не в церкви? Керис с любопытством взглянула на спутника: — Значит, ты леувидец? Тот снова кивнул: — Увы, за грехи мои. Нелегко приходится леувидцам в Неустойчивости, девонька. Они ведь чувствуют скверну... — Он вздохнул. — Ты собираешься побывать в других Постоянствах по пути в Восьмое? — спросила девушка. — Или поедешь туда напрямик? — Обычный маршрут — на юг к Пятому, где можно пополнить припасы, а потом уж едешь прямо к Восьмому — как мул, который торопится к водопою. Конечно, все зависит от проводника. — Значит, ты поедешь через станцию Пикля. — Станцию Пикля? Не знаю такой. Да только ведь прошло уже больше десятка лет с тех пор, как Портрон Биттл покидал Первое Постоянство, а станции приходят и уходят, как времена года. Опасная это работа — быть содержателем станции, да благословит их Создатель... Я помню, однажды... — Наставник углубился в воспоминания, хотя, на взгляд Керис, история, им рассказанная, не имела никакого отношения ни к станциям, ни к их хозяевам. Девушка скоро перестала слушать и погрузилась в собственные мысли. Она испытывала искушение побывать на станции Пикля, однако дорога во Второе Постоянство туда не вела, и было очень сомнительно, что на станции найдется попутчик, едущий в нужном направлении. Если Керис побывает на станции Пикля, ей придется вернуться в Первое Постоянство и искать там проводника во Второе — а это опасно, поскольку Фирл наверняка отправится в погоню, да и дорого. Но девушке так хотелось поговорить с Пиклем... Ей хотелось узнать, откуда взялась карта тромплери, узнать, кто убил ее отца. И Керис желала выяснить, каким образом оказался убит Пирс Кейлен, хитрый, как старая многоопытная крыса в амбаре... Такого человека нелегко было застать врасплох. — Вот так я и оказался, — рассказывал тем временем наставник Портрон, — покрытый перьями с ног до головы, в чем мать родила и с красоткой на руках, когда в дверь вошел отец-настоятель. Керис изумленно заморгала, гадая, что же она пропустила. — А ведь ты, девонька, не слышала ни слова из того, что я говорил, — вздохнул Портрон. — Немногие выслушивают меня до конца. Я слишком много говорю. — Ну и что? — сказала Керис с улыбкой; она заподозрила, что той поразительной фразой спутник просто хотел пробудить ее от задумчивости. — Тебе ведь нравится разговаривать. — Уж это так, — рассмеялся церковник. — Однако ведь наставник должен больше слушать, чем болтать. Вот я, например, все про себя рассказал, а сам ведь ничего о тебе не знаю. Как тебя зовут, дитя? — Керис. Керис... Керевен. — Она не подумала заранее о том, что правду лучше скрыть, и настоящее имя чуть не сорвалось у нее с языка. Но тут девушке ярко представилась она сама, стоящая на коленях на полу перед растерзанной окровавленной одеждой отца, и она сообразила, что, раз кто-то так жестоко расправился с Пирсом, не очень безопасно называться именем Кейлен в Неустойчивости. А если Фирл гонится за ней, то и в Первом Постоянстве тоже. Керис с изумлением подумала о том, как сильно изменилась. Куда делась та девушка, которой она была еще недавно, послушная дочь и любящая сестра? С того момента, когда она узнала о смерти отца, Керис совершила множество поступков, которых должна была бы стыдиться: скрыла вещь, которая ей не принадлежала, приютила и накормила осужденного преступника, обокрала брата, убежала из дому, бросила умирающую мать — а теперь еще и солгала насчет своего имени. И она ничуть не раскаивалась — ее мучила лишь мысль о том, что она покинула Шейли... Этого она действительно стыдилась, но сейчас постаралась загнать горе и чувство вины поглубже и позволила себе насладиться другим: радостью от только что обретенной свободы, предвкушением того, что ждало ее впереди, удовлетворением от того, что сама управляет своей жизнью. Собака, спущенная с цепи? Нет, скорее гусеница, сбросившая кокон, превратившаяся в бабочку и расправляющая крылья. Керис улыбнулась. Ехавший с ней рядом наставник заметил эту улыбку и позавидовал безграничной уверенности в себе, свойственной юным. Он-то был уже достаточно стар, чтобы понимать: не все дается легко. «Мейли...» — подумал он. Создатель, как же эта девочка похожа на Мейли! Боль, которая не возвращалась к нему уже многие годы, пронзила сердце Портрона. К закату они добрались до границы. Дорога кончалась у кучки лавчонок и палаток, которую когда-то называли «Надежда и Благодарность». Надежда была для тех, кто отправлялся в Неустойчивость, благодарность — для вернувшихся. Название поселения, правда, давно уже сократилось до «Набла». Здесь ничто не сохранялось неизменным. Никто тут подолгу не жил: слишком близка была Неустойчивость. В результате над развалюхами, выстроившимися вдоль дороги, витал дух неуверенности в завтрашнем дне. Купцы раскидывали палатки или торговали с лотков, наживали прибыль благодаря высоким ценам и поспешно и с облегчением возвращались в глубь Постоянства. Церковь присылала кинезис- послушников в часовни на границе и наставников для паломников, но и они здесь долго не задерживались. Защитников в городке не было тоже — возможно, потому, что ни один Благородный не пожелал бы здесь оставаться, — так что навязывать Закон было некому, следить за соблюдением Порядка — тоже. В Набле достаточно было чуть зазеваться, и тебя тут же могли ограбить, изнасиловать, а то и убить. И все же какая-то торговля, какой-то намек на нормальную жизнь здесь был. В Набле можно было купить припасы, если вы забыли сделать это раньше, или пополнить то, чего не хватало. Можно было подковать лошадь или воспользоваться услугами коновала. Можно было нанять проводника или послать письмо с курьером. Сюда приезжали, чтобы навести справки о родных и друзьях, которые покинули Постоянство и не вернулись. Здесь была баня, врач, оказывавший помощь пострадавшим, и барышник, если у вас оказывалось достаточно денег, чтобы купить лошадь. Свои услуги предлагали также потрепанные шлюхи, а наставники отпускали грехи и торговали амулетами, приносящими удачу и защищающими от того, чтобы стать мечеными. Однако вы не нашли бы кровельщика, каменщика или портного — ремесленники, производившие что-то постоянное или дорогое, в Набле не требовались. И нечего было надеяться поймать подонка, который вас ограбил, изнасиловал вашу спутницу или убил друга. Главная улица Наблы представляла собой сточную канаву. Она воняла, пузырилась, рыгала и бурчала, извивалась, то расширяясь, то сужаясь, оглушала голосами людей и животных, сотрясалась от грохота повозок и кипела лихорадочной деятельностью. Здания — если их можно было так назвать — вырастали на ней, как опухоли, и сочились помоями, как нарывы гноем. Набла не была похожа ни на какое другое селение в Первом Постоянстве; ее близнецы существовали на границах всех остальных Постоянств. Все пограничные городки были похожи друг на друга: приюты отбросов общества, оскверненные близостью Неустойчивости, запятнанные прикосновением Хаоса, отравленные дыханием Разрушителя. Въехав следом за наставником Портроном в Наблу, Керис почувствовала растерянность; уверенность в себе покинула ее. Здесь все кричали и толкались; мошенники вытаскивали кошельки, проходимцы щипали девушек, торговцы заключали сделки, игроки проигрывали ставки. Набла заставила Керис почувствовать себя грязной. — Присматривай за своим кошельком, девонька, — тихо посоветовал Портрон, хоть в этом и не было необходимости. — Тут всегда так? — спросила она и оттолкнула руку, протянувшуюся к узде Игрейны. — Когда мне приходилось здесь бывать — всегда. Не заняться ли нам поисками проводников, прежде чем раскинуть лагерь, как ты думаешь? Керис кивнула. — В таком месте не хотелось бы оставлять наши палатки без присмотра. — Покрытая синей чешуей рука коснулась ее сапога, и девушка в ужасе отпрянула. Владелец чешуйчатой руки быстро скрылся между всадниками, но Керис успела заметить ноги с перепонками между пальцами и безволосую голову, сидящую прямо на костистых плечах. Девушка взглянула на Портрона широко раскрытыми глазами. — Наставник... Разве отверженные могут сюда приходить? — Могут. — В его голосе прозвучали отвращение и страх. — Их трудно остановить. Они, бедняги, приходят сюда за припасами. Защитники, конечно, несут охрану цепи часовен кинезиса, но чтобы помешать меченым пересекать границу, потребовались бы сотни воинов. Керис была поражена. — Но ведь часовни кинезиса должны их отгонять! — Они лучше действуют на Диких и Приспешников. Отверженные не очень обращают внимание на святыни, как мне кажется, по крайней мере пока не продадут души Разрушителю. Меченые не переносят Порядка, а тут, как видишь, его не очень много. Увы, в Набле ты встретишь и многих изгнанных, не только меченых. Это опасное место, как я всегда считал, девонька. Убийства тут не редкость, и многие тела оказываются телами меченых. Так что смотри в оба. Эй, ты! — окликнул наставник проходящего мимо торговца амулетами. — Где тут можно найти проводников? — Сверни направо и поезжай потом прямо. Не купишь ли амулет, девица? Надежное дело — убережет от того, чтобы стать меченым, целых десять дней! Амулет, как знала Керис, не помог бы, несмотря на все заверения торговца. Она дала шпоры Игрейне, и Туссон, вьючная лошадь, послушно двинулась следом. Какой-то оборванец потянулся к вьюку, и Туссон так свирепо огрызнулась, что Керис не могла не усмехнуться. Проводники разбили лагерь на холме, вдали от толкучки и грязи городка. Керис с одобрением взглянула на аккуратные ряды палаток и коновязи: проводники поддерживали в лагере такой же порядок, какому обучил ее Пирс. — Как узнать, кто из них куда едет? — спросила она наставника. — Смотри на номера, — ответил ей Портрон. На каждой палатке была написана мелом или углем цифра; у некоторых с шеста свешивалось соответствующее количество лент. — У тебя богатый выбор, девица Керевен: во Второе Постоянство отправляется пять или шесть проводников. А мне придется нанять единственного из имеющихся. — Он показал мухобойкой на палатку, поставленную между двумя деревьями. В тени рядом с ней растянулся на одеяле человек, подложив под голову седло и надвинув на глаза шляпу. Хоть лица проводника почти не было видно, Керис сразу же узнала его и испытала смутное чувство тревоги. «Ничего не значит, что кошка его боится», — попыталась успокоить себя девушка. Она осталась сидеть на Игрейне, а Портрон спешился и подошел к проводнику. — Э-э... прошу прошения, что тревожу, мастер проводник, — обратился он к лежащему человеку, — но нельзя ли нанять тебя для путешествия в Восьмое Постоянство? Шляпа была убрана с глаз, голова поднялась. Черные глаза — те самые куски обсидиана, которые Керис и ожидала увидеть, — безразлично оглядели наставника. Что бы ни было причиной его смущения в Кибблберри, в присутствии законника проводник не покраснел. — Можно, — прозвучал голос, похожий на скрип жернова. Человек сел, но встать не потрудился и даже не сделал приветственного кинезиса. — Я отправляюсь завтра на рассвете. Десять золотых с каждого за весь маршрут, платить при отправлении. Ты должен сам позаботиться о припасах, чтобы их хватило до Пятого. И я не беру с собой Защитников. Если тебе нужен вооруженный конвой, придется подождать три недели, пока вернется Минк Медриган. — Его взгляд скользнул по Керис. — Девочка едет с тобой? — Женщина, — ответила Керис, подчеркнув это слово, — не едет. Интересно, узнает ли он ее. Теперь он посмотрел на девушку внимательнее. Его взгляд задержался на метательном ноже и колчане, потом переместился на лошадей. Переправные кони... Это явно заставило его задуматься и попытаться понять, кто она такая. Но проводник быстро утратил интерес и снова взглянул на Портрона. — Ты леувидец? — спросил он. — Да. — Какие припасы у тебя с собой? — Мешок вяленого мяса и рыбы. Два круга твердого сыра. Мешок муки для лепешек и сушеные фрукты. Смесь конских бобов с овсом для коней — правда, всего один мешок. — Этого достаточно. Приезжай сюда, к пруду, — он показал за свою палатку, — на восходе солнца. И никаких мантий, колокольчиков и ярких шелков, пожалуйста. — Кивнув на прощание, человек снова улегся и надвинул на глаза шляпу. — Ах... — Портрон откашлялся, — могу я узнать твое имя, паренек? Керис усмехнулась, услышав, что мастер Обсидиановые Глаза назван пареньком, но тот не обратил на это внимания. — Сторре. Даврон Сторре. А как зовут тебя, наставник? — Портрон Биттл, к твоим услугам, из ордена Посвященного... Суровые глаза еще раз выглянули из-под полей шляпы. — Можешь сколько хочешь совершать в дороге кинезис, наставник Портрон, но ко мне с этим не приставай. Понятно? — Ах, конечно, как пожелаешь, хотя почитание Создателя никогда не может... — Глаза исчезли под решительно надвинутой шляпой. Портрон моргнул и попятился. — Думаю, тебе попался крепкий орешек, наставник, — заметила Керис, когда они повернули коней. — Уж он-то не станет тебе собеседником в дороге. — Увы, боюсь, что ты права, — вздохнул Портрон. — А ведь паломничество продлится два или три месяца. Надеюсь, его сердце не так черно, как его глаза. — Потом наставник покорно пожал плечами. — Ах, все в воле Создателя, да будет благословенно его имя. Если моя судьба — добраться до обители, я туда доберусь. Но как насчет тебя, дитя? Какого из проводников, направляющихся во Второе Постоянство, ты выберешь? — Того, который отправляется раньше остальных, — решительно ответила Керис. Она понимала, что любой из проводников может ее узнать, но все же надеялась, что такого не случится: ее лицо было не из тех, которые запоминаются. Что же касается Игрейны и Туссон — при всех своих замечательных качествах они тоже ничем внешне не выделялись. Вряд ли кто-нибудь вспомнит, что это лошади Пирса Кейлена. Керис обошла всех проводников, направляющихся во Второе Постоянство — их оказалось шесть, — и никто из них ее как будто не узнал. Двое возмутились, что у девушки переправные кони, третий попытался их у девушки купить, а четвертый сообщил Портрону, что женщина, едущая на такой лошади, — угроза Порядку, и поинтересовался, что наставник собирается предпринять по поводу такого безобразия. Пятый, считавший, что получить достаточный доход он сможет, только набрав десять паломников — Керис была десятой, — и собиравшийся отправиться в дорогу через день, предпочел ничего о конях не говорить; поэтому девушка попросила его включить в список товарищества имя Керис Керевен, после чего они с Портроном отправились искать место для лагеря. Вечером, пока Портрон экспромтом читал проповедь о соблюдении Закона собравшимся вокруг него путешественникам, Керис отправилась на поиски храма. Она не так стремилась совершить вечерний кинезис, как купить пропуск паломника; к тому же девушке хотелось помолиться за Шейли. Да и за себя тоже: она нуждалась в прощении Создателя за то, что покинула умирающую мать. «Ты сделала это для себя, Керис Кейлен, — твердила она себе. — Признайся. Потому что не могла вынести мысли о замужестве с кем-то вроде Харина Маркла; потому что не могла смириться с перспективой всю жизнь прожить в доме Фирла, особенно если он женится на этой надутой идиотке Фресси Лиз. Ты позволила Шейли уговорить себя потому, что тебя это устраивало...» Керис сморщила нос в попытке удержать слезы. Она определенно себе не нравилась. И особенно взрослой она себя не чувствовала тоже. Девушка не была уверена, что посещение храма облегчит ее душу, — давно укоренившееся недоверие к навязываемой церковью необходимости подчиняться Закону заставляло ее смотреть на кинезис и на благословение Создателя с глубоким скептицизмом, — но она все равно туда направилась. Она легко нашла храм и купила пропуск в конторе; вечерняя служба уже началась, и молящиеся стояли на коленях на голой земле снаружи: здание было набито битком. Керис присоединилась к прихожанам, приняв позу почтительного внимания — оба колена на земле, спина выпрямлена, ладони лежат на бедрах. Керис нашла, что снаружи даже лучше, чем внутри храма: земля мягче каменного пола и можно смотреть по сторонам, если станет очень скучно. Мимо проходили разные люди, да и фасад храма оказалось интересно рассматривать. Здание было ярко раскрашено, как и все церковные строения; стены его покрывали фрески, изображающие Посвященных, побеждающих Приспешников. Особенно четко оказались прорисованы руки добродетельных мужей, Делающих ритуальные жесты кинезиса в сторону Приспешников. Керис, правда, усомнилась, что так можно разогнать порождения Хаоса, но рассматривать картины все равно было любопытно. Когда девушка присоединилась к молящимся, наставник как раз читал священные изречения — как и следовало ожидать, из Книги Паломников. Из храма доносился приятный запах жасминового масла: это благовоние всегда использовалось во время вечернего Припадения к Стопам. «И сказал Создатель Посвященному Батозе: «Да отправишься ты и все твои чада и домочадцы единожды в жизни поклоняться храмам моим и прочим святым местам через всю Неустойчивость, ибо только такое паломничество позволит тебе войти в жизнь вечную и отведать яств от щедрот Порядка». И возразил ему Посвященный: «Но ведь опасность будет грозить жизни моей, и детям моим грозить будут ужасные клыки Хаоса». И ответил ему Создатель: «Есть у вас выбор, но говорю тебе: ни муж един, ни жена едина не воссядут за пиршественный стол в чертогах Порядка, покуда не свершат они трудный путь в дальний храм; лишь младенцам, коим двадцати зим не исполнилось, прощу я грех невольный». «Что за идиотский ломаный язык, — мрачно подумала Керис. — И почему это добродетельные церковники никогда ничего не говорят понятно?» Ответ пришел сам собой: «Может быть, если бы все было сказано ясно, мы бы поняли, какая это чушь. С какой стати нам рисковать жизнью ради спасения души? Это же бессмыслица, а Создатель не должен быть нелогичным». Девушка вздохнула и постаралась отогнать мысль, что Священные Книги, в конце концов, могли быть вовсе не вдохновлены Создателем и не написаны святейшими из его последователей, а просто оказаться бредом какого-то безумного Посвященного, лишившегося разума после многих лет отшельничества и жизни в пещере. Однако, когда молящимся пришло время совершать кинезис, Керис присоединилась к остальным, делая ритуальные жесты и принимая положенные позы: сначала опустилась на одно колено, потом на другое, потом на оба, коснулась лбом земли... Она делала это ради матери, ради того, чтобы вымолить прощение себе, ради надежды: ей удастся пережить путешествие в Неустойчивость и не сделаться меченой... «Хорошо хоть, что это Припадение к Стопам, а не Унижение», — подумала девушка. Кинезис Унижения состоял из движений, совершаемых в основном лежа на животе. К тому времени, когда служба закончилась, совсем стемнело. Керис с опаской подумала: не сделала ли она глупость, отложив возвращение в лагерь на такой поздний час? Они с Портроном поставили палатки немного в стороне от остальных паломников — по ее настоянию: вонь от выгребных ям была невыносима. Теперь же погруженные в темноту улицы селения и неровные тропинки, по которым ей приходилось пробираться в одиночку, пугали девушку. Большинство паломников ходили группами, у них были фонари, а Керис не сообразила даже взять с собой свечу. Девушка отошла от храма, радуясь тому, что благодаря штанам и сапогам может идти быстро даже по глубоким колеям дороги, и стараясь не вспоминать рассказы о неприкасаемых, которые служат Приспешникам Хаоса. — Они любят нападать в темноте, — однажды сказал дочери Пирс: он старался убедить ее, что Неустойчивость — не место для женщины. — Они убивают ради удовольствия и никогда не делают этого быстро и безболезненно. Чем моложе жертва, тем им приятнее, потому что смерть юных — самое величайшее оскорбление, которое Карасма может нанести Создателю. Хуже всего то, что они делают с женщинами, особенно молодыми. Иногда тела у меченых совсем не человеческие, но это им не мешает удовлетворять свои гнусные желания. Когда Керис добралась до подножия холма, на котором располагался лагерь паломников, впереди она увидела толпу. Там были мужчины и женщины с фонарями, они окружили кого-то и слушали. Никто не смотрел в сторону Керис, да и без свечи она была практически невидима. Сборище не привлекло бы ее внимания, если бы не голос говорившего: услышав его, девушка замерла на месте. Фирл. Фирл описывал ее, описывал во всех подробностях, вплоть до масти коней и цвета палатки. — Нет, — ответил ему кто-то, — мы никого похожего не видели. Воровка, говоришь? Парень, найти в Набле конкретную воровку не легче, чем иголку в стоге сена. — Может, и так. Но если увидите ее, не говорите, что я ее разыскиваю, ладно? Керис, дрожа, притаилась в темноте. Толпа разошлась, паломники двинулись к своим палаткам. Фирл пошел вверх по склону холма — прочь от их с Портроном лагеря, с благодарностью отметила девушка. Она поспешила скрыться. — Ну вот наконец и ты, — с облегчением приветствовал ее наставник, делая благодарственный кинезис. — Я уже начал тревожиться. Здесь не то место, где можно бродить по ночам, девонька. Ты малость слишком самоуверенна, знаешь ли, а это опасно. — Он протянул ей миску с похлебкой. — Я тут купил свежего мяса и приготовил ужин и на твою долю! Керис покорно выслушала упреки и согласно кивнула: Портрон был совершенно прав. Поблагодарив за угощение, она уселась у костра, радуясь присутствию Портрона и грустно посмеиваясь в душе над собой: никогда она не думала, что будет благословлять Создателя за общество церковника. Девушка надеялась, что в темноте Фирл не сможет найти ее палатку, но все же беспокоилась. Наступит утро, и тогда он ее найдет, а обвинение в воровстве будет означать крупные неприятности. Самое малое, что ей грозит, — это принудительное возвращение домой. — Наставник Портрон, — сказала она, — я, пожалуй, передумала. Если мастер Даврон возьмет меня с собой, я завтра поеду вместе с вами. Церковник вытаращил на нее глаза; белые волосы в свете костра казались нимбом вокруг его головы. — Ты хочешь отправиться в Восьмое Постоянство? — Нет. Я хочу только добраться до станции Пикля. Это примерно неделя пути. У меня... у меня личный интерес. Тоже своего рода паломничество... Видишь ли, там погиб мой отец. Внезапно Керис представился проводник Сторре — такой, каким она видела его в Кибблберри: жесткий, как железное дерево, сплошные мускулы и настороженность под потертой кожей и грубым полотном одежды. Человек, совершивший нечто настолько постыдное, что краснеет, как наставница, с которой заигрывает местный ловелас. Девушке пришлось напомнить себе, что Приспешники Хаоса не могут выжить в Постоянстве, не могут, если уж на то пошло, миновать цепь часовен кинезиса. Даврон Сторре, таким образом, не мог быть посланцем Разрушителя. К тому же какой Приспешник способен краснеть... Перед мысленным взором Портрона, когда он смотрел на Керис, разворачивалась другая картина. На мгновение он перенесся на двадцать лет назад... Лицо под покрывалом монашеского ордена, веснушки на носу, испуганные серые глаза... Портрон не был тогда так уж молод, но все равно его руки дрожали, когда он в первый раз снял покрывало и коснулся волос девушки, длинных и мягких. — Я постараюсь не делать тебе больно, Мейли, — прошептал он. — Надеюсь, что ребенок получится у нас не сразу, — прошептала она в ответ; страх не мог погасить любовь в ее взгляде. — Я хочу, чтобы это длилось вечно. ГЛАВА 6 И укажет церковь нам путь, и будет нам защитой от Владыки Карасмы, Разрушителя. Слуги ее установят Закон и станут следить, чтобы не нарушался Порядок во всех Постоянствах, посвятив жизнь свою нашему благополучию и посрамлению Хаоса. Почитайте их и не скупитесь на пожертвования. Книга Посвященных, X: 12: 2–3 (Поучение Мелкома Праведного) Рагрисс Раддлби сидел за столом в своем кабинете в резиденции Санхедриона в Миддлтоне, просматривая отчеты. Резиденция Санхедриона была самым великолепным зданием в Восьмом Постоянстве, а может быть, и во всех остальных Постоянствах тоже, а кабинет главы Санхедриона — самым роскошным помещением в здании, как и подобает кабинету первого из шестнадцати прелатов, правящих церковью. Потолок и стены, покрытые изысканной резьбой, сверкали позолотой. От легкого сквозняка дрожали хрустальные подвески многочисленных светильников, полированный оникс столешниц мягко сиял, наборный паркет из редчайших сортов древесины свидетельствовал о том, что строгий Закон запрещает рубить деревья только простым мирянам. Впрочем, какое это имело значение: в конце концов, роскошь единственной комнаты в единственном здании служила лишь прославлению Создателя, да будет благословенно его имя... На протяжении последнего года кабинет принадлежал Рагриссу Раддлби и будет принадлежать еще на протяжении двух, пока строгий порядок очередности в Санхедрионе не сделает его главой другого прелата. Рагрисс давно мечтал об этом посте, но теперь, когда его достиг, обнаружил, что ответственность и необходимость принимать решения, неотделимые от власти, часто раздражают, если не хуже. Никакая роскошь раззолоченного кабинета не искупала непрерывных тревог и огорчений. Высокий, худой, с суровым лицом, Рагрисс двигался бесшумно, как кошка. В его теле не было ни капли жира, мускулы отличались силой, живот не выпирал; прелат казался моложе своего возраста. Он придерживался взгляда, что человек должен заботиться о теле, данном ему Создателем, а потому упражнял его, был умерен в пище и не брезговал подкрашивать седеющие волосы. Кто-то когда-то сказал ему, что не следует хмуриться, — от этого появляются морщины; поэтому он читал отчет законника из пограничного селения с неподвижным лицом, хоть ему и было не по себе. Что-то в отчете смущало его, но только после длительного размышления глава Санхедриона понял, в чем дело. Поколебавшись, он все же взялся за свою столу и резко потряс ею. Серебряные колокольчики, украшавшие ее, нежно зазвенели; перламутровые бусины, нашитые на золотую парчу, засияли всеми цветами радуги. В ответ на сигнал в кабинет вбежал послушник. Рагрисс не поднял на него глаз. — Попроси аббатису Килри Маннерти пожаловать в мой кабинет, — бросил он, и послушник кинулся выполнять распоряжение, стуча башмаками по натертому паркету. Аббатиса, однако, появилась не сразу: Рагриссу пришлось ждать ее не менее получаса. Килри, единственная женщина в Санхедрионе, не считала нужным спешить куда бы то ни было, а уж тем более на зов Рагрисса, своего бывшего любовника. Когда же она все-таки появилась, двигалась она с томной грацией. Она была высокой величественной женщиной и, подобно самому Рагриссу, производила внушительное впечатление, даже не раскрывая рта. На ее висках появилась седина, а в углах глаз — первые морщинки, но она все еще оставалась красивой женщиной. Так же как Рагрисс, она была облачена в одежды высшего духовенства: платье из алого шелка доходило ей до щиколоток, золотая парча столы с серебряными колокольчиками обвивала шею и спускалась до колен, талию перехватывал пояс, украшенный золотом и синими камнями. Поверх платья Килри носила отделанную мехом накидку из переливчатого шелка, расшитого священными символами. Войдя в кабинет, она сбросила накидку на кресло и уселась напротив Рагрисса. В качестве приветственного кинезиса она лишь лениво взмахнула рукой, заставив драгоценные камни в кольцах вспыхнуть разноцветным блеском. — Ну, в чем дело, Ри? Ради чего ты вызвал меня в столь ранний час? Ты отвлек меня от разговора с торговцем тканями, он как раз показывал мне новые шелка... Рагрисс резко оборвал женщину: — Я только что получил вот это донесение. — Он перекинул через стол пергамент. — Прочти и скажи, что ты о нем думаешь. Человек, который написал донесение, — наставник, сопровождавший товарищество паломников между Третьим и Четвертым Постоянствами. Килри взяла свиток и внимательно прочла, потом, изогнув бровь, взглянула на Рагрисса. — Ну и что? — протянула она. — Да, бедняге пришлось несладко, согласна, но разве имеет такое уж значение смерть картографа и нескольких паломников на станции, даже если их убийца был необычно кровожаден? — Во-первых, обращает на себя внимание определенное безрассудство совершившего это Приспешника, а значит, и самого Карасмы. А все, что может заставить Разрушителя действовать безрассудно, должно нас интересовать. Во- вторых, разве ты не обратила внимания на описание наставником человека, который интересовался тем же самым картографом несколькими днями раньше? Килри снова взглянула на пергамент и щелкнула ухоженными пальцами, поняв важность сообщения. — Конечно! Это Эдион! Рагрисс кивнул: — Да. Наш неуловимый бывший Посвященный снова появился. Ну и почему же, как ты думаешь, стал он интересоваться картографом, тем же самым картографом, который вызвал такую ярость Приспешника, что тот рискнул появиться на станции? Килри покачала головой: — Не имею ни малейшего представления. Рагрисс стиснул зубы. — К несчастью, я тоже. К тому же Эдион снова исчез, конечно. Теперь он может быть где угодно в Неустойчивости. — А эти слухи насчет места, именуемого Звезда Надежды, продолжают ходить? Рагрисс мрачно кивнул: — Более того, они часто оказываются связаны с человеком, описание которого соответствует Эдиону. Однако слухи так... так гротескны! Просто невероятны! Как можно поверить в существование подобного места? С тем же успехом можно верить в существование драконов! Женщина проницательно взглянула на собеседника: — Ах, Ри, дорогой, да ты и в самом деле встревожен! Это не к лицу главе Санхедриона! — Не подкалывай, Килри. Дело и в самом деле меня тревожит. В последнее время среди изгнанных в Неустойчивость началось брожение, которое мне не нравится. Непонятные слухи, выступления против церкви — и ведь есть свидетельства того, что за всем этим стоит Эдион. — Рагрисс поморщился. — Мы совершили огромную ошибку, изгнав его. Нам следовало оставить его среди церковников, чтобы за ним можно было присматривать. Этот человек опасен. — Ха! Ты теперь запел на другой мотив! Раньше ты всегда находил доводы в его защиту, когда мы, более предусмотрительные, обличали ересь Эдиона Галманского! — Килри встряхнула рукавом и стала любоваться складками. — Да, я был не прав, признаю. Но проблема вот в чем: как нам действовать теперь? — Это ясно: выследить его, схватить и доставить сюда. Пошли за ним отряд Защитников. — Не так все просто. Как я обосную подобный приказ? Он же ведь был изгнан! Защитники не обрадуются, если я прикажу целому отряду прочесывать Неустойчивость, чтобы привезти сюда человека, которому мы же сами запретили появляться в Постоянствах. — Тебе придется выбирать между неудовольствием Защитников и предоставлением Эдиону возможности продолжать мутить воду, — нетерпеливо сказала Килри. — Другой альтернативы я не вижу. Трудные решения — это как раз то, ради чего тебя сделали главой Санхедриона, Ри. Рагрисс недовольно взглянул на нее. Он по глупости надеялся получить от нее совет, который чудесным образом разрешит проблему; конечно, ничего такого она предложить не смогла. Посвященный Эдион Галманский всегда был человеком, с которым нельзя вести себя неосмотрительно. — Ты, безусловно, права, — сказал он. — Я пойду на компромисс: велю Защитникам и наставникам, путешествующим по Неустойчивости, высматривать его, а когда его найдут, или захватить и привезти, или послать за отрядом, который сможет это сделать. — Рагрисс стал перекладывать бумаги на столе. — Должен признаться, что Эдион меня пугает. Когда мы вместе росли в обители, я видел, что ум у него острый, как зубы дикой кошки, и очень изобретательный. Уже лет в одиннадцать он был беспощаден. Не жесток, а именно беспощаден, как может быть лишь искренне благочестивый человек. Это-то и делает его таким опасным. Я все вспоминаю то место из Книги Пророчеств, где говорится о человеке, выброшенном во тьму, но которому суждено подняться и изменить мир... — Так ты думаешь, это Эдион? Фу, не можешь же ты говорить такое серьезно! Разве ты не знаешь, что любое предсказание всегда можно истолковать так, как тебе нужно? Помнишь притчу о владетеле Ведларе, который отправился к ведьме и спросил, что случится, если он захватит земли соседа и выгонит его вдову и сына? «Будет создано величайшее государство на всей земле», — пообещала ему ведьма. Тогда Ведлар отнял владения у вдовы, но ее сын поразил его стрелой и захватил все его земли. Величайшее государство, несомненно, было создано — но только не Ведларом! Вот и все, по-моему, что нужно иметь в виду, когда дело касается пророчеств! — Так какую же мораль следует извлечь из твоей притчи: не читать Священных Книг? — насмешливо спросил Рагрисс. — Мораль такова: относись к тому, что читаешь в Книге Пророчеств, с большой долей скептицизма. Клянусь леу, Ри, никогда не думала, что ты хоть в малейшей мере обращаешь внимание на эту суеверную чепуху. — Следи за своими словами, — протянул Рагрисс, — это звучит опасно близко к ереси. — Ерунда. — Килри принялась полировать ногти концом столы, но взгляд ее стал задумчивым. — А все-таки, нет ли у тебя каких-нибудь предположений насчет причины нападения на станции на того картографа? — Не знаю, что и думать. Единственное, что приходит в голову, — это что Звезда Надежды в самом деле существует и что он узнал о ее местонахождении и нанес ее на карту. Наверное, Карасме возможность существования Звезды Надежды нравится не больше, чем нам... Возможно, он хочет узнать, где она находится и что собой представляет. — Рагрисс огорченно пожал плечами. — Не знаю. То беспокойство, которое я усматриваю в нападении на станцию, Килри, не соответствует другим событиям. Хаос побеждает, Карасма выигрывает. Достаточно посмотреть, как уменьшаются с каждым годом Постоянства, чтобы это стало ясно. На прошлой неделе мне сообщили, что в Непроходимых пропала целая гора. А еще неделей раньше поток леу глубоко проник на территорию Шестого Постоянства, преодолев цепь часовен кинезиса так легко, словно это просто садовая ограда. Похоже, мы ничего не можем сделать, чтобы остановить наступление Разрушителя. Порядок и Закон теперь недостаточны. Все наши молебствия теперь недостаточны. — Рагрисс поднял глаза от бумаг, и Килри прочла в них настоящий ужас. — Мы проигрываем, Килри, и я не знаю, что делать. — И если присутствие картографа на станции каким-то образом заставило Разрушителя действовать неосмотрительно, хоть он и побеждает, очень интересно было бы узнать, в чем там дело, — задумчиво протянула Килри, кивнув головой. — Ведь Приспешник вполне мог дождаться, когда картограф покинет станцию, и уже тогда его убить. Вместо этого тварь рискнула столкнуться с Порядком на станции, что никак не могло быть ей приятно... Да, я вижу, что ты имеешь в виду. — Женщина на минуту задумалась. — Что ж, мне кажется, что единственный, кто может пролить свет на все эти загадочные события, — Эдион. Тем больше причин выследить его. Рагрисс вздохнул. — Неустойчивость велика, а изгнанные помогают друг другу. — Он резко поднялся, и колокольчики зазвенели. — С тем же успехом можно искать одну определенную песчинку в пустыне. Килри кивнула. — А Посвященный Эдион, — тихо сказала она, и глаза ее заблестели от какого- то воспоминания, — всегда был очень умен. Рагрисс ничего не ответил, но забылся настолько, что нахмурился. ГЛАВА 7 С молитвами и добродетелью в сердце отправляйтесь е Неустойчивость и без страха вступайте в леу, зная, что Создатель требует этого от вас для вашего же собственного блага. Книга Паломников, III: 6–24 Керис оглядела группу, собравшуюся у пруда, и подумала: не пожалеет ли она о своем решении отправиться на станцию Пикля. День начался хорошо: Фирл ее не нашел, и хотя мастер проводник Даврон Сторре был явно озадачен ее намерением ехать только до станции Пикля, он согласился доставить ее туда за один золотой. Однако одного взгляда на путников, которые входили в товарищество Сторре, хватило, чтобы развеять благодушие девушки: предстоящее путешествие перестало казаться легким. Обычно товарищество паломников состояло из молодых людей, предвкушающих самое большое приключение в жизни; Керис видела немало таких, проезжающих мимо лавки по дороге к Драмлину, — смеющихся, занятых только собой, старающихся за вызывающим поведением скрыть страх перед тем, что ждет впереди. Сейчас такие паломники хвалились бы собственной смелостью и обменивались шутками, хоть и трусили в душе; однако ни один обычный пилигрим не отправился бы через всю Неустойчивость от Первого Постоянства до Восьмого. Люди, выслушивавшие сейчас последние распоряжения Даврона Сторре, обычными паломниками явно не были, и никто из них не выказывал ни малейшего волнения. Кроме Портрона Биттла и Керис, в товарищество входили четверо мужчин и одна женщина. Женщине было с виду лет шестьдесят, она ехала на норовистом муле, который скалил зубы и раздувал ноздри, стоило кому-нибудь подойти близко; судя по виду женщины, Керис почти ожидала, что она будет вести себя так же. Путешественница походила на старый кожаный ремень, обтрепавшийся на концах, но все еще крепкий, и была примерно столь же привлекательна. Щербатые почерневшие зубы стискивали чубук старой трубки, извергавшей облака вонючего черного дыма. Женщина явно не любила вынимать трубку изо рта, когда говорила, поэтому возникало странное впечатление, будто любая ее фраза сопровождается издевательской усмешкой. Она сообщила всем, что зовут ее Корриан, и при этом обвела слушателей вызывающим взглядом, словно предлагая смельчаку, если таковой имеется, поинтересоваться ее фамилией. Желающих не нашлось. Из четырех мужчин один был ровесником Корриан и к тому же совершенно слеп. Он сидел на переправной лошади и спокойно ждал, скрестив руки и отпустив поводья, словно отправляться в опасные путешествия ему случалось чуть ли не каждый день. Его незрячие глаза смотрели поверх голов, но что-то в спокойной уверенности человека говорило о том, что немногое из происходящего вокруг остается ему неизвестным. Сама не зная почему, Керис ожидала, что он окажется обладателем аристократического имени, но человек назвался просто Мелдором; медальона с гербом тоже не было видно. Голос Мелдора — благозвучный бас — почему-то заставил Керис поежиться. Рядом с ним находился человек, назвавшийся Гравалом Харгом, торговцем. Ему все время приходилось успокаивать свою серую в яблоках кобылу, которая пугливо пятилась, натыкалась на других животных и вообще вносила сумятицу. Конь слепца, впрочем, остался стоять на месте, и всадник в конце концов, протянув руку, схватил кобылу за узду; та, ко всеобщему удивлению, тут же успокоилась. Харг начал смущенно извиняться, а Керис удивилась: как это слепой человек столь безошибочно дотянулся до того, чего не видел. Двое других мужчин были молоды. Они вместе приехали из Драмлина, но Керис сомневалась в том, что они друзья или даже давно знакомы. Призовой Бычок и Живой Скелет — непочтительно назвала их про себя девушка, когда увидела. Призовой Бычок был хорошо одет, имел прекрасного коня и двух вьючных мулов; он отличался мощным сложением, с шеей и головой одинаковой ширины и мускулистым торсом, словно высеченным из камня. Он носил рубашку распахнутой на груди, но мышцы, которыми он явно гордился, показались Керис отвратительными и какими-то искусственными: девушка решила, что Призовой Бычок обязан своей силой поднятию тяжестей и тренировкам, а не обычной тяжелой работе. Когда же она увидела на груди молодого человека золотой медальон с гербом знатного рода, она поняла, что ее догадка правильна. Он был из Благородных, профессиональный боец. Некоторое время Керис гадала, почему Призовой Бычок не отправился с отрядом Защитников, но ответ был очевиден: ни один такой отряд не направлялся в Восьмое Постоянство. Скорее непонятно было другое: с какой стати Благородному понадобилось долгое паломничество? Живому Скелету, который назвался Квирком Квинлингом, некоторое добавочное количество мускулов не повредило бы. Это был тощий узкогрудый парень с суетливыми движениями: он жевал нижнюю губу, дергал себя за бакенбарды, грыз ногти, бесконечно откашливался, прежде чем что-нибудь сказать. Казалось, в присутствии других людей ему все время не по себе. Однако, когда Керис уже была готова счесть его никчемным ничтожеством, он сделал какое-то замечание о том, что его багаж можно было бы уместить в маникюрной коробочке Благородного, одновременно посмеявшись над собой и намекнув на огромное количество вещей у Призового Бычка. Керис этого было достаточно, чтобы понять: парень не так прост, как кажется. Его конь оказался тощим пони, а вьючного животного не было вовсе. Даврон Сторре пожалел пони и велел переместить вьюки на одного из мулов Берейна Валмирского — Призового Бычка. Тот пришел в ярость, и только угроза оставить его дожидаться в Набле другого проводника в Восьмое Постоянство — а это означало потерю трех недель — заставила его в конце концов с ворчанием согласиться. «Проклятие на голову Разрушителя, — подумала Керис. — Что за многообещающая компания! Проводник, не умеющий улыбаться, старуха, которая выглядит и пахнет, как закопченная кухонная плита, играющий мускулами избалованный сынок благородных родителей, паренек, боящийся собственной тени, слепой старик, болтливый церковник, торговец, который держится в седле с изяществом мешка ямса. — Впрочем, Керис тут же добавила: — И воровка, обокравшая собственного брата и бросившая умирающую мать». Девушка вздохнула. Путешествие обещало быть трудным. Она внимательно слушала последние наставления Даврона и отметила про себя, как далеко разносится этот низкий резкий голос. — Мой помощник, — говорил проводник, — присоединится к нам, как только мы выедем за пределы Постоянства. Его зовут Скоу, и он меченый, но я не потерплю, чтобы кто-нибудь из-за этого с ним обращался непочтительно. Более того: вы должны подчиняться ему так же, как и мне. — Сказав это, он бросил тяжелый взгляд на Берейна Валмирского. — Такое путешествие всегда опасно; к тому же в этом году переправы стали особенно непредсказуемы. Потоки леу меняют направление со скоростью, какой мы никогда раньше не видели, Дикие особенно агрессивны, да и Приспешников вроде сделалось больше. Вы можете совершать молебствия, сколько хотите, но учтите, что в Неустойчивости Создатель не видит кинезиса. Там правит Владыка Карасма, и забывать это глупо. Поскольку нас подстерегают все эти опасности, чрезвычайно важно подчиняться приказам, немедленно и не задавая вопросов. Если начнете спорить, можете заплатить за это жизнью. Мой долг как проводника — доставить вас живыми и не мечеными, но в опасной ситуации ни Скоу, ни я не будем задерживаться, чтобы помочь тому, кто нарушил приказ. Помните об этом. Помните также о том, что хотя многие растения съедобны и для вас, и для коней, все звери, птицы и рыбы в Неустойчивости — Дикие, и я настоятельно советую не задирать их без надобности. Какими бы безвредными они ни казались, все они — меченые и доставят вам достаточно неприятностей, даже если вы не станете намеренно их преследовать. Другими словами, пока мы не доберемся до первой станции, мясо в котелке у вас будет только из тех запасов, которые вы везете с собой. Даврон оглядел путников, подмечая, как они приняли его напутствие. — Я еду первым, — добавил он. — Скоу обычно едет последним. — Даврон пристально посмотрел на Квирка, и тот заерзал под его взглядом. — Сегодня ехать будет нетрудно, да и не особенно опасно, потому что мы все еще не покинем окрестности Постоянства. Тем не менее нужно все время сохранять бдительность и быть готовыми к неожиданностям. — С этими словами Даврон повернул своего коня и двинулся в сторону границы Неустойчивости. За ним поехал слепец, потом Гравал, кобыла которого сначала заартачилась. — Очаровательный спутник! — пробормотал Берейн Валмирский, когда Даврон отъехал достаточно далеко и не мог его услышать; потом он добавил более громко и по-хозяйски: — Присматривай за мулом, Квинлинг, или я переломлю тебя через колено! Женщина, Корриан, мотнула головой в сторону Берейна. — Ты тоже хорош, красавчик. — Она ухмыльнулась, показав почерневшие щербатые зубы. — Вот ты мне скажи: задница у тебя такая же мускулистая, как и язык? Берейн дал шпоры своему коню, но Корриан поскакала следом, задавая нескромные вопросы пронзительным голосом. Квирк Квинлинг нервно рассмеялся. — Берейна и в самом деле трудно выносить, — сказал он Керис и Портрону. — Я в первый раз встретил его вчера вечером, знаете ли, и он несколько часов только и жаловался на то, как подвел его слуга: тот сломал ногу, и его пришлось отправить обратно в Драмлин. Можно подумать, что бедняга сделал это нарочно. — Может быть, и сделал, — мрачно заметила Керис. Она уже пришла к заключению, что Берейн Валмирский ей не нравится. Десятью минутами позже путники выехали за пределы цепи часовен кинезиса. Даже если бы Керис не видела одной из них у дороги и не заметила вдалеке другой, она почувствовала бы, в какой момент Постоянство кончилось и началась Неустойчивость: что-то словно нанесло ей сильный удар в грудь. На мгновение ей стало трудно дышать, но тут она преодолела преграду и оказалась в другом мире. Ехавший рядом с ней наставник Портрон усмехнулся: — Почувствовала, девонька? Никогда не верь тем, кто станет говорить, будто в кинезисе нет силы! — Он махнул рукой в сторону часовни. — Ты только подумай: там всегда есть кто-то, совершающий кинезис, и так в каждой часовне на границе каждого Постоянства, каждый день и каждый час вот уже тысячу лет. Восемь нерушимых оплотов кинезиса... — Портрон выглядел очень самодовольным, так что Керис решила не признаваться ему, каким это кажется ей чудом, — но на нее и на самом деле произвело большое впечатление то, что она ощутила. Девушка никак не ожидала, что почувствует окружающий Постоянство барьер. Или, может быть, на нее так подействовала Неустойчивость? Пока они не миновали первую милю, местность казалась совсем такой же, как и вокруг Кибблберри. Если оглянуться, можно было увидеть подпирающие облака Непроходимые, а впереди леса и долины Неустойчивости мирно зеленели сквозь клочья утреннего тумана. Однако Керис чувствовала разницу, хоть и не сразу смогла определить ее природу. Потом до нее дошло, что дело не в одной какой-то вещи, а в нескольких. Изменились запахи; они не стали неприятными — просто стали другими. Звуки тоже изменились. Птичий щебет, стрекотание кузнечиков в траве, шум ветра — все это претерпело какую-то странную перемену в тот момент, когда путники пересекли границу. Голоса птиц стали иными, насекомые пели свои песенки иначе, даже трава шелестела по-другому. Отличия были едва заметны, но почему-то казались зловещими. Керис поежилась, но тут же стала ругать себя за мнительность. Она ведь всегда хотела путешествовать по Неустойчивости. «Ну вот ты сюда и попала, дуреха! Радуйся!» Девушка выпрямилась в седле и посмотрела вперед. Тропа становилась все менее и менее заметной и наконец исчезла вовсе. Теперь они не увидят дороги, знала Керис, пока не приблизятся к другому Постоянству: Неустойчивость не позволяла сохраняться на земле следам тех, кто по ней проезжал. Здесь природа отражает ненависть Разрушителя к творениям Создателя. Здесь весь мир подвержен разрушению... — Впрочем, отсутствие следов не такая уж плохая вещь, — заметила Керис, поравнявшись с наставником Портроном. — Дороги — словно шрамы на земле, в конце концов. Ведь если задуматься, многое из того, что мы делаем, безвозвратно портит наш мир: ну вот, например, каменоломни в Первом Постоянстве. Они используются только в случаях абсолютной необходимости: мой отец часто говорил, что просить новый камень можно только тогда, как остатками старого попудришь себе лицо. Церковь очень строго следит за этим, но все равно каменоломня — шрам на земле, который не заживет на протяжении жизни многих поколений. — Ах, дорогая моя, ты не понимаешь истинной природы того, что видишь здесь, — печально пробормотал Портрон. — Точнее, ты не понимаешь, как все здесь противно природе. Разрушитель насаждает Хаос, а любое явление, нарушающее естественный ход вещей, способствует распространению Хаоса. Ведь неестественно, чтобы травинка, втоптанная в землю копытом твоей лошади, выпрямилась снова, как только ты проедешь. Это отрицание природной смены жизни и смерти, а значит — греховно. — Но мне кажется, хорошо, когда что-то не уничтожается, а восстанавливается. — Борьба между добром и злом гораздо тоньше и сложнее, чем просто противопоставление создания уничтожению, девица Керевен. Представь себе битву между Порядком и Хаосом; стараясь распространить зло, Разрушитель может случайно совершить добро, а Создатель иногда оказывается принужден... не к греховности, конечно, но к определенной жесткости ради достижения большего добра. Тебе мои рассуждения не кажутся такими уж скучными и педантичными, девонька? — Нет. В твоих словах больше здравого смысла, чем в поучениях наставника в Кибблберри. Слышал бы ты, о чем он чаще всего рассуждает: кто с кем спит, много ли денег жертвуют прихожане на церковь, носят ли люди предписанную одежду... — Но пастве чаще всего такие поучения как раз и нужны, девонька, — с упреком возразил Портрон, понимая, что последнее замечание — камень в его огород. — Мы должны прилагать все силы, чтобы Закон не нарушался, иначе Владыка Карасма разрушит нашу жизнь. Керис бросила на него скептический взгляд. Все это она уже слышала, но никто еще не привел доказательств, которые ее убедили бы. Наставник заметил ее взгляд. — Керис, Создатель сотворил наш мир по определенным вселенским законам. В пределах Постоянства, если я свалюсь с лошади — да убережет меня от этого Создатель! — я всегда буду падать вниз, а не вверх. В пределах Постоянства жизнь кончается смертью, вода замерзает на морозе и испаряется в жару — эти явления неизменны. Таков закон их существования — по крайней мере так было, пока в наш мир не явился Разрушитель. Теперь же, когда мы углубляемся в Неустойчивость, ты увидишь, что здесь законы природы не всегда действуют. — Да, да, все это я знаю, — нетерпеливо ответила Керис. — Но в чем доказательство того, что именно Закон сдерживает Разрушителя и не дает Неустойчивости захватить весь мир? Портрон погрозил ей унизанным кольцами пальцем: — Ах доказательство! Почему это молодежь всегда желает получить доказательство? Ты просто должна верить, дитя. Никто не может дать тебе доказательство, которое ты хочешь получить, и ты это прекрасно знаешь. Подумай вот о чем: Приспешники продают себя Разрушителю за бессмертие, которое противно природе. Однако если Приспешник зайдет в Постоянство, он умрет. Он не может жить там, где царит Порядок, поскольку Порядок не терпит ничего противного природе и тем самым свойственного Хаосу. Поэтому же и меченые гибнут, если поселяются в Постоянстве. Некоторые люди думают, будто их уничтожает Создатель, но это неверно. Дело просто в том, что приобретенная ими неестественность не может существовать в упорядоченном мире, подчиняющемся законам природы. Сделать человека отверженным, меченым, превратить в неприкасаемого — значит усилить Хаос. Смерть — неотъемлемая часть жизни; лишить ее власти — тоже значит усилить власть Хаоса в мире. Чистый Хаос может существовать только в Неустойчивости. В Постоянствах мы поддерживаем нечто, противоположное Хаосу: одинаковость, неизменность жизни день ото дня, год от года. Это и есть Порядок. Он отпугивает все неестественное, убивает Приспешников и меченых. И именно Закон лежит в основе Порядка. — Тогда зачем нужна цепь часовен кинезиса? — не сдавалась Керис. — В ней не должно бы быть необходимости: одного Порядка должно быть достаточно. — Я не знаю такого человека, который был бы готов рискнуть и попробовать обойтись без нее, — сухо ответил Портрон. — Кинезис поддерживает Порядок; я не могу представить тебе доказательств, однако я верю в это. — Церковник вытащил из мешка свою мухобойку с усыпанной драгоценными камнями ручкой и принялся отгонять похожих на насекомых летучих тварей, которые начали досаждать путникам. — Здесь, в Неустойчивости, Разрушитель уничтожил естественный порядок вещей, и в этом начало полного распада нашего мира, может быть, даже всей вселенной. Посмотри по сторонам, Керис, — ты увидишь начало конца... Разрушитель радуется каждой травинке, которая возрождается к жизни. Все подобные «чудеса» — проявления Хаоса. И вон впереди, если не ошибаюсь, еще одно из таких чудес. — Портрон показал на что-то своей мухобойкой. — Должно быть, это Скоу, меченый помощник Даврона. К тому же, кажется, его конь — тоже меченый. Так обычно и бывает. Нормальные лошади так же не переносят прикосновения отверженных, как и мы, леувидцы. Наверное, эта тварь раньше была конем Скоу. Поверить в такое было нелегко. Неприкасаемый ехал на огромном звере; его тело формой и массивностью напоминало одно из древних надгробий в храме Драмлина, а ноги походили на колонны. Морда была скорее птичьей, чем лошадиной, — кончалась она клювом, а на лбу торчали острые, загнутые вперед рога. Пятнистая шкура была красивого гнедого цвета. — Милосердный Создатель! — пробормотал позади Керис Квирк и начал нервно теребить волосы. — Неужели нам придется ехать в таком обществе? — В голосе его звучал скорее страх, чем отвращение. Керис не могла его винить. Пугающей была внешность не только скакуна, но и всадника. Как обычно случалось с мечеными, его тело в основном сохранило человеческие пропорции, хотя и не во всем: голова была вдвое больше головы обычного человека, и огромное лицо окружала густая грива. Волосы — мех? — падали на плечи, полностью скрывая шею. Такими же огромными стали руки и ноги; в остальном тело, хоть и принадлежавшее крупному мужчине, не изменилось. — Бедняга, — тихо проговорил Портрон. — Ему было причинено огромное зло. Первым к ожидающему их меченому подъехал Даврон Сторре. Он протянул руку и быстро провел обратной стороной ладони по руке Скоу — странное приветствие, Керис такого никогда раньше не видела. Однако неприкасаемый, по-видимому, ничего другого и не ожидал. — Это Скоу, — сказал Даврон, когда к ним подъехали остальные, и начал представлять их своему помощнику, добавляя некоторые сведения, которые тому было бы полезно знать: — Корриан. Никогда не бывала в Неустойчивости. Говорит, что может выпустить человеку кишки, и думает, что справится при случае и с Диким. Гравал Харг, торговец. Совершил короткое паломничество десять лет назад. Не очень хорошо ездит верхом и не является леувидцем, не вооружен. Этот молодой силач — Берейн. Утверждает, будто знает, как пользоваться своим оружием. Девушка — Керис. Говорит, что попадает стрелой в голубя на лету. Похоже, справляется со своими переправными конями. «Ах ты, снисходительный ублюдок», — подумала Керис. — Второй парень, — продолжал проводник, — Квирк. Не вооружен, не является леувидцем. Бывал в Неустойчивости ребенком. Этот упитанный господин — наставник, Портрон Биттл; опытный путешественник и леувидец, вооружен только кинезисом, конечно. Вот такая компания, Скоу. Огромные губы раздвинулись в улыбке, и Керис с ужасом заметила, что язык меченого — как у кошки: розовый, шершавый и длинный. — Ну, думаю, мы справимся, — сказал он гортанным голосом, словно великанский рот и гортань не очень справлялись с человеческой речью. Керис впервые оказалась лицом к лицу с одним из отверженных; она немного стыдилась и своего интереса, и своего отвращения. Девушка постаралась отвлечься, начать думать о чем-нибудь другом: например, о том, почему Даврон не представил своему помощнику Мелдора, слепого старика. * * * Утром ничего особенного не случилось. Путники пересекли широкое поле, потом въехали в лес. Ничего пугающего им не встретилось, хотя многие растения казались необычными. Единственным препятствием на пути оказался бурный и быстрый поток; переправиться через него, впрочем, было бы нетрудно, если бы не кобыла Гравала: она споткнулась и налетела на коня Мелдора, сбросив всадника в воду. К счастью, тому удалось ухватиться за повод, и он только промочил ноги. Когда на другом берегу они остановились на привал, Керис обратила внимание на то, что Даврон рассматривает карту — ее собственную; Фирл, как с радостью отметила девушка, все-таки продал ему одну из тех немногих, что она успела раскрасить. На мгновение Керис охватила самодовольная гордость, но она промолчала. Пока Даврон решал, какой маршрут через лес избрать, а Скоу приносил воду, чтобы на маленьком костерке вскипятить чай, Гравал Харг уселся рядом с Мелдором и принялся многословно извиняться за свое неумение справиться с лошадью. — До чего же я неуклюж, — стенал он. — Куда бы я ни отправился, сразу начинаются неприятности. Я приношу невезение и несчастья. — Да нет же, — ответил ему Мелдор, выливая воду из сапог. — Ведь нельзя считать несчастьем купание в речке в такой теплый день, как сегодня. — Голос слепца, решила Керис, самый поразительный из всех, какие она только слышала. Он был глубокий и удивительно благозвучный. Хотя Мелдор никогда не повышал голоса, его слова разносились далеко. «Прямо-таки пронизывает тебя насквозь», — подумала девушка. Когда Мелдор начинал говорить, все кругом умолкали и слушали. — Знаешь, — сказал Квирк на ухо Керис, — если бы Создатель вздумал ходить среди людей в человеческом обличье, думаю, он выглядел бы в точности как Мелдор. Высокий, внушительный, царственный, спокойный, обладающий зрелой сдержанностью... — И слепой, — добавила Керис. — Может быть. Мне хотелось бы считать Создателя слепым. Тогда он, — Квирк с сокрушенной улыбкой осмотрел себя, — не судил бы по внешности. Иначе Берейн мог бы считаться заслуживающим небесного рая, а я — адского Хаоса. Керис с симпатией улыбнулась: парень начинал ей нравиться. — Твое питье, — сказал Скоу, подавая Мелдору кружку с горячим чаем. Тот, заметила Керис, взял ее точным движением. — Как тебе это удается? — не удержалась она от вопроса. Губы слепца растянулись в улыбке, хотя в глазах улыбка отразиться не могла. — По запаху, движению воздуха, всяким мелким звукам — шуршанию одежды, шагам; ты всего этого просто не заметила бы. Мелдор отошел в сторону, и Портрон шепнул Керис так тихо, что никто, кроме нее, не услышал: — Мне все время кажется, что я где-то его видел, только никак не могу вспомнить где. Скоу вскипятил чай на всех, и Керис этому порадовалась. Девушка понятия не имела, что меченый добавил в напиток, но он, похоже, помогал бороться с усталостью. Гравал каким-то образом умудрился опрокинуть свою кружку на Корриан; к счастью, женщина носила плотную одежду и потому не была ошпарена, но это не помешало ей обрушить на недотепу красочные ругательства. Большинство из них Керис — в отличие от Гравала — просто не поняла. Виновник же покрылся красными пятнами. — Этот человек — несчастье, — буркнул рядом с Керис Берейн. — Он только что споткнулся о мою ногу. Угодил в самое чувствительное место... Теперь нога несколько дней будет болеть. «Что за дружная мы компания», — подумала Керис. После полудня, когда они остановились на обед, путники разбились на небольшие группы. Портрон и Керис расположились рядом и приготовили себе еду сообща; слепой Мелдор присоединился к Даврону Сторре и Скоу, а Квирк Квинлинг, Корриан, Гравал Харг и Берейн Валмирский сначала уселись все вместе, но довольно скоро Берейн отошел в сторону от остальных, а Квирк перебрался поближе к Керис и Портрону, застенчиво жуя свой кусок сыра и заедая его сушеными фруктами. — Э-э... Вы не возражаете, если я посижу с вами? Та ужасная женщина... прошу прощения, все время делает мне непристойные предложения. — Парень опасливо покосился на наставника. — И как только она может? Ей ведь не меньше шестидесяти, а она все говорит, что за час научит меня большему, чем... лучше я, пожалуй, не стану пересказывать остального. Просто отвратительно... Она сама отвратительна. — Надеюсь, — мягко ответил Портрон, — что ты не считаешь ее слова отвратительными только по причине ее возраста. У молодежи вовсе нет монополии на постельные радости, знаешь ли. Впрочем, согласен: мистрис Корриан излишне несдержанна в своих предложениях, и я не удивлюсь, если окажется, что она и не вспоминает о Законе, осуществляя их на практике. И все-таки помни: тебе еще долго путешествовать с ней вместе, так что не будь с ней уж очень груб. Керис заморгала, стараясь скрыть удивление: Портрон частенько говорил совсем не так, как полагалось бы законнику. Он искоса посматривал на Квирка, и на его лице не было ничего, кроме отеческого расположения. — Почему ты отправился в такое далекое паломничество, мой мальчик? — спросил он. Плечи Квинлинга поникли, он отставил миску и принялся рассеянно грызть ноготь. — Должно быть, потому, что я глуп, — наконец ответил он. — Мне хотелось кое-что доказать отцу. — Квирк жалобно посмотрел на Керис и Портрона. — Он курьер. Может быть, вы о нем слышали. Керис вытаращила глаза на Квирка: — Квинлинг... Твой отец Кампер Квинлинг? Парень кивнул. Девушка была поражена. Кампер Квинлинг был одним из лучших курьеров во всей Неустойчивости. Он доставлял письма быстро, был надежен и знаменит самыми дерзкими переправами через потоки леу. Однажды, когда его преследовала стая Диких, а Приспешник всадил стрелу в спину, он попал в самый ужасный разлив леу из зафиксированных в истории и все же выбрался из передряги: через несколько дней он чуть живой появился в Постоянстве, не потеряв ни одного из доверенных ему писем. — Он пользуется доброй репутацией, — сказал Портрон. — Именно, — согласился Квирк. — И предполагалось, что я унаследую его дело. Когда мне было всего десять, он взял меня с собой в Неустойчивость — просто чтобы удостовериться, что я тоже леувидец. Ну а я таковым не оказался, и это положило конец всем надеждам на то, что я тоже стану курьером. И знаете что? Я обрадовался. Я возненавидел Неустойчивость. Она пугала меня до колик. На нас напала стая полуволков, а потом мы повстречались с несчастным обезумевшим меченым... Я был в ужасе, а мой папаша возмущался мной. Он стал говорить, что я трус, и говорит это до сих пор. — Возмутительно! — не сдержалась Керис. — Ну, через какое-то время я притерпелся. В конце концов, это же правда: я действительно боюсь. Я всегда боялся всего: темноты, громких звуков, девушек, стоило им мне улыбнуться. Ужасные старухи вроде нашей ведьмы и Благородные вроде Берейна меня пугают, а ведь они — чепуха по сравнению с тем, что ждет нас здесь. — Он обвел рукой окрестности. — Я был воспитан на рассказах о приключениях отца, и я знаю, что может тут случиться с человеком. У меня душа уходит в пятки, стоит подумать, что я... — голос Квирка превратился в шепот, — что я стану меченым. — Парень взглянул на свой палец — он обгрыз ноготь так, что пошла кровь, — и смущенно спрятал руку за спину. — Так зачем же, во имя Создателя, отправился ты в такую дальнюю дорогу — до самого Восьмого Постоянства? — спросила Керис. — Пожалуй, чтобы доказать что-то. Глупость, правда? — Квирк улыбнулся, и в его улыбке Керис неожиданно заметила и обаяние и юмор. — Я просто хотел доказать отцу, что хоть раз в жизни способен на смелый поступок. Керис попыталась понять его. Ей, совершенно не боящейся Неустойчивости, мечтавшей о путешествии с отцом с того возраста, когда стала понимать, куда тот отправляется, было трудно представить себе все глубину страха, испытываемого Квирком. — Он ведь пришел меня проводить, — сказал парень. — Познакомил меня с мастером Сторре — чтобы удостовериться: я и в самом деле присоединяюсь к товариществу, которое отправляется в Восьмое Постоянство. Хотел проверить, не передумаю ли я в последний момент. Он, конечно, был прав: не явись он, я бы, наверное, сейчас просто ехал бы во Второе Постоянство... — Ты необыкновенно смелый человек, — сказал Портрон, — и к тому же ужасно глупый. Ведь это твоя жизнь, паренек, и ты должен учиться сам управлять ею. «И подчиняться Закону», — саркастически подумала Керис. Квирк, казалось, не слушал наставника. — Только бы не стать меченым при переправе через поток леу, — пробормотал он и отправился к ручью мыть свою миску. — Что же за человек его отец, — тихо сказал Портрон, — раз даже не купил парню приличного коня и вьючную лошадь! Курьер наверняка мог бы себе это позволить. — Мог бы, — согласилась Керис, — да только Кампер Квинлинг жаден, как голодный кот, стащивший кусок мяса. Он знаменит своим скопидомством. — Девушка со стуком поставила на землю миску. — Почему, — гневно заговорила она, — почему, наставник, должны мы все совершать это идиотское, никому не нужное, опасное путешествие? Почему церковь настаивает на нем? Почему Квирку приходится отправляться туда, куда ему совсем не хочется? Почему нам нельзя оставаться в том Постоянстве, где мы родились, если бы мы именно это выбрали? — Ты же знаешь, что говорят Священные Книги... — О да, об этом я слышала достаточно часто. И если бы я поверила в то, что там написано, невозможно было бы верить в Создателя! Как можно думать, будто божество, создавшее все чудеса мира, отличается при этом такой глупостью, чтобы требовать от нас паломничества ради спасения душ от вечного проклятия — только чтобы мы доказали свою веру? Создатель не может быть так мелочен и глуп. Портрон тяжело вздохнул: — Нет, не думаю, что он таков. Мне кажется, на все твои вопросы имеется простой ответ. Без необходимости совершать паломничество немногие люди бывали бы в Неустойчивости — только горстка курьеров, торговцев, искателей приключений. Тогда Неустойчивость полностью стала бы царством Разрушителя. Сила Владыки Карасмы росла бы, пока он не оказался бы способен уничтожить все Постоянства. Присутствие паломников — обычных людей, почитающих Создателя, — ослабляет Разрушителя. Каждый из нас приносит в Неустойчивость немного Порядка, и Создатель проникает туда вместе с нами. Все вместе мы сильнее, чем думаем, и способны ослабить Разрушителя. Поэтому-то Создатель и повелел нам совершать паломничество. Таково единственное разумное объяснение. Действительно, в словах Портрона был смысл. Керис молча обдумывала услышанное. Портрон же продолжал болтать; каким-то образом от паломничества он перешел к запутанному рассказу о том, как свалился с крыши храма в Драмлине во время грозы... Всего этого Керис уже не слышала. ГЛАВА 8 Говорю я вам: бойтесь леу, ибо леу — сила вселенская, и может она разрушить то, что создано, может в иную форму отлить плоть, в руке Разрушителя может оказаться силками, и запутается в ней род людской. Но помните: милостив Создатель, и дарует он мудрым надежду в самый горький час. Книга Происхождения, II: 3: 3–4 Товарищество под командой Даврона Сторре к вечеру добралось до гребня гряды холмов, и там было решено заночевать. Керис осмотрелась вокруг, и у нее возникло странное чувство: место казалось ей знакомым. Она узнавала его, хоть раньше никогда здесь не бывала, потому что Пирс всегда использовал его для триангуляции, когда занимался топографической съемкой. Берейн Валмирский, как и можно было ожидать, начал возражать: ему не нравилось отсутствие укрытий и нехватка воды: по склону струился лишь маленький родничок. Не произвело на него впечатления и лаконичное объяснение Даврона: «Здесь безопасно». Когда дело дошло до того, что Призовой Бычок начал выражать сомнения в способности Даврона руководить путешественниками, а тот бросил на него мрачный, как непогожая ночь, взгляд, Керис вмешалась, не задумываясь о том, какое впечатление произведут ее слова: — Да здесь же неизменная точка — место, почти недоступное воздействию леу. Лучшего убежища не найти во всей Неустойчивости. Берейн бросил на девушку пренебрежительный взгляд: — Откуда, во имя Создателя, ты это знаешь? Она намеренно сделала вид, что неправильно его поняла. — Знаю, потому что мы оставляем на земле следы. — Все посмотрели себе под ноги. Так оно и было: почву всюду покрывали отпечатки человеческих ног и копыт. Квирк с любопытством огляделся: — Я о таких местах слышал! Их существует несколько в разных частях Неустойчивости. Большинство станций как раз и построено на неизменных точках. Есть одно занятное обстоятельство: они почти все одного размера, и хоть Неустойчивость постепенно их обгрызает, у них прямолинейные границы. Странно, а? — Заметив, что все внимательно его слушают, юноша покраснел и начал теребить воротник рубашки, потом поспешно занялся распаковкой своей палатки. Остальные тоже начали снимать вьюки с лошадей. Керис, расседлывая своих коней, обнаружила, что поверх спины Туссон на нее внимательно смотрит Даврон. У девушки возникло ощущение, что он впервые ее увидел — увидел как самостоятельного человека, как личность, женщину, а не ребенка. Мыслящее существо, а не безликую часть группы, которую он взялся сопровождать. — В лавке Кейлена, — сказал он. — Ты торговала в лавке Кейлена. Наконец-то он ее узнал. Керис кивнула. Даврон продолжал смотреть на нее со странным выражением: казалось, он роется в памяти, пытаясь найти подходящие слова. Наконец угол его рта приподнялся в намеке на кривую улыбку. — Ладно, — сказал он, — я никому не скажу, если и ты меня не выдашь. — Прошу прощения? — вытаращила на него глаза Керис. — Никому не скажу, что ты увела лошадей Пирса Кейлена, если ты не будешь никому рассказывать, что меня боятся кошки. Керис на минуту лишилась дара речи. «Откуда он узнал?» Потом она подумала: не может быть, это только его предположение. Должно быть, он вовсе не догадывается, что она дочь Пирса, а считает ее приказчицей в лавке, воспользовавшейся возможностью украсть лошадей Пирса после его смерти. Девушка залилась жгучим румянцем. — Попал в яблочко... — пробормотал Даврон. — Почему тебя не любят кошки? — выпалила Керис. — Я привязываю им к хвостам палки, когда никто не видит. Девушка продолжала смотреть на него, пытаясь за всей этой чепухой докопаться до того, чего он от нее на самом деле хочет. Их разговор выглядел как шутка, но она прекрасно знала: все не так просто. Кошка в лавке тряслась от ужаса — и странный проводник действительно не хотел, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Керис снова ощутила его жгучий стыд. Для него их разговор был пыткой, и девушка никак не могла понять почему. — В следующий раз тебе лучше не поддаваться такому желанию, — сказала она, не очень понимая, о чем говорит. И его, и ее слова были абсурдными, но Керис чувствовала за ними глубокий и темный подтекст. Даврон явно был намерен продолжить разговор в шутливом ключе: — О, непременно постараюсь. — Что ж, я тогда сохраню твой секрет, — сделав усилие над собой, в том же тоне ответила Керис. Даврон сделал благодарственный кинезис и отвернулся, но девушка успела заметить, как жаркая волна румянца поднимается вверх по его шее. О Создатель, подумала она, в чем тут все-таки дело? Устанавливая палатку, Керис незаметно следила — но не за Давроном, а за Мелдором. Слепец все время притягивал ее внимание. Трудно было поверить, будто его необыкновенные способности объясняются лишь обостренными слухом, обонянием и осязанием. Натягивая вместе со Скоу палатку и занимаясь приготовлением ужина, Мелдор с безошибочной точностью передвигался и брал предметы. Весь день в дороге он тоже, казалось, не нуждался ни в чьих указаниях. Его таланты представлялись Керис сверхъестественными, такими же магическими, как воздействие его личности. Проводником был, конечно, Даврон, но иногда девушка чувствовала, что настоящим предводителем является Мелдор. Он излучал спокойную уверенность и оптимизм, которые передавались остальным. В отношении своих спутников Мелдор проявлял чуть старомодную вежливость, обычно свойственную Благородным, и она служила ему хорошую службу: он мог по-дружески, но избегая снисходительности разговаривать с Квирком и в то же время заставить Берейна относиться к себе с уважением. Стоило слепому старику дать кому-то совет, и он исполнялся как приказ. Керис все более становилось ясно, что Мелдор не просто один из членов товарищества, а член тройки, которая уже довольно давно путешествует вместе: Даврон, Скоу и Мелдор. Это наводило на размышления, но девушка никак не могла понять, что связывает их вместе, и это ее тревожило. Когда все палатки были установлены (не без происшествия: Гравал Харг, неуклюже вбивая колышек, умудрился проделать дыру в стенке палатки Квирка), а лошади накормлены и привязаны на ночь, Скоу предложил двум добровольцам отправиться с ним вместе за кормом для коней: когда они с Давроном проезжали через эти места раньше, они видели растущие на склоне холма кусты, корни которых лошади охотно едят. Гравал и Портрон отказались, сославшись на усталость, Корриан, бросив возмущенный взгляд на Гравала, заявила, что такая работа — для молодых, а Берейн даже не снизошел до ответа; так что пришлось вызваться Керис и Квирку. Они взяли с собой Туссон, вьючную лошадь Керис, чтобы привезти на ней фураж, а сами пошли пешком. Идти было недалеко — только до полосы деревьев ниже по склону, — и Скоу сначала казался уверенным в том, что знает дорогу. Однако через десять минут, углубившись в лес, они неожиданно оказались на краю крутого оврага, пересекающего тропу. Скоу поморщился: — Когда мы ходили здесь в прошлый раз, ничего такого не было. Должно быть, овраг переместился. — Он остановился и стал внимательно осматриваться. Невысокие корявые деревья цеплялись корнями за осыпающиеся склоны оврага. Корни извивались, как черви, но никак не могли углубиться в почву, а ветви деревьев, покрытые кроваво-красными цветами, сгибались под тяжестью каких-то блестящих коричневых мелких существ, вползающих и выползающих из чашечек цветков. Влажный воздух был, казалось, заряжен напряжением, словно в ожидании схватки. — Леу, — уверенно прошептала Керис. Овраг распространял вокруг ощущение неестественности. Квирк откашлялся. — Что-то мне здесь не нравится, — сказал он неожиданно визгливым голосом. — Керис, мне мерещится, или те корни в самом деле шевелятся? — Да, — резко ответила она. Как это говорил Портрон? «Ты почувствуешь, что Разрушитель осквернил даже саму землю у тебя под ногами...» Именно такое ощущение она и испытывала. Скоу колебался, прикидывая, стоит ли фураж для лошадей риска, связанного с необходимостью пересечь овраг. — Думаю, нам лучше вернуться, — сказал он наконец. Он повернулся, чтобы двинуться обратно, но пошатнулся и чуть не упал: его нога попала в какое-то углубление в почве. Керис озадаченно заморгала. Еще мгновение назад она не видела никакой ямы на том месте, где стоял Скоу. Тот застонал и схватился за бедро; земля, казалось, сомкнулась вокруг его ноги. — В чем дело? — спросила Керис, все еще не понимая, что случилось нечто ужасное. Лицо Скоу посерело от шока и боли. — Что-то меня схватило... — Он тяжело сел, все еще держась руками за ногу. Керис и Квирк опустились рядом с ним на колени. — Проклятая навозная куча! — выдохнул Квирк. — Такое впечатление, что она пытается его проглотить! Белое кольцо — что-то вроде кости или раковины — стиснуло ногу Скоу. Керис осторожно прикоснулась к нему пальцем; кольцо было твердым и не поддавалось нажиму; между ним и телом несчастного нельзя было просунуть даже лезвие ножа. — Что это? — прошептала Керис. Если Скоу схватила пасть какого-то животного, тогда тело твари должно скрываться в почве. Девушка начала пальцами рыть землю, отгребая ее в стороны. Под самой поверхностью оказалось что-то белое и твердое, белое, как мрамор, и плоское, расходящееся во все стороны. Они с Квирком стояли на коленях на этой поверхности. Обменявшись встревоженными взглядами, они немного отодвинулись от Скоу. — Не сможем ли мы тебя вытащить? — спросила Керис. Губы Скоу скривились в чем-то похожем на ироническую улыбку, ясно сказавшую девушке: тварь держит его слишком крепко, чтобы можно было рассчитывать высвободить ногу таким способом. — Я знаю, что это такое! — сказал Квирк; на лице его отразился ужас. — Это желчевик. Отец рассказывал мне о них... — Он взглянул на Скоу, и голос его оборвался. Керис поднялась и пнула тварь ногой; ничего не произошло. Девушка попробовала попрыгать на ней, но та даже не шелохнулась. Керис снова опустилась на колени и начала разгребать землю, чтобы определить размеры желчевика и попытаться найти чувствительное место. — Это ничего не даст, — сквозь стиснутые зубы прошипел Скоу. — Я тоже слышал о желчевиках. Они огромные, больше моей меченой лошади, и покрыты панцирем — с единственным ротовым отверстием. Лежат и ждут, зарывшись в землю... Они из Диких... — Скоу передернуло. — Их нельзя убить, панцирь нельзя разрубить. Заставить их разжать хватку тоже нельзя... Ничего нельзя сделать этим проклятым тварям. Квирк бросил испуганный взгляд в глубь оврага, потом снова взглянул на Скоу. — Желчные ферменты... — заикаясь, выдавил он из себя. — Кислота... Желчевики переваривают жертву по кусочкам. Рот засасывает все больше и больше, переварив то, что уже захватил... Керис пришла в ужас. — Да заберет тебя Разрушитель, Квирк, — замолчи! — Отправляйтесь за Мелдором и Давроном, — сказал Скоу, — и поторопитесь. Скажите им, пусть захватят топор. — Я поеду, — быстро сказал Квирк. — Возьму Туссон и поскачу. — Тебе больно? — спросила Керис, когда Квирк скрылся из виду. Она пожалела об этом сразу же, как только слова сорвались с ее губ, но было поздно; ее мысли словно увязли в трясине страха. Огромный рот Скоу криво улыбнулся. — Терпеть можно. Сначала кислота должна еще разъесть сапог. Девушка была поражена, осознав: он ее же еще и пытается успокоить! Скоу безнадежно пожал плечами. — Есть только один способ уцелеть, когда тебя хватает желчевик. — Он бросил взгляд на свою ногу. «Скажите им, пусть захватят топор». Керис почувствовала, как кровь отхлынула от головы, и порадовалась, что не стоит во весь рост, — падать не придется... — Мой отец потерял ногу в схватке с Диким, — услышала она собственные слова и обнаружила, что не может заставить себя замолчать. — Это не помешало ему... Длинный язык меченого высунулся изб рта, и Керис с изумлением подумала: он еще может смеяться над ее неуклюжими попытками сказать что-то утешительное! — Ах, девонька, давай поговорим о чем-нибудь другом, ладно? — Теперь уже Скоу был весь в поту, а его огромные руки стискивали ногу с такой силой, что кожа под пальцами стала совсем белой. — И будем надеяться, что молодой человек не заблудится, а потом сумеет привести сюда Даврона. — Скоу посмотрел вверх. Небо, проглядывающее между листьями деревьев, начало темнеть. Керис взглянула на ближайшее из деревьев-карликов на краю оврага, вспомнив о массе ползучих тварей, покрывавших цветы. Теперь их не было видно, но воздух наполняло их зловоние... или это был запах самих цветов? Все вокруг было нечистым, разлагающимся... Зловоние было даже отвратительнее, чем просто смрад разложения, это был запах зла. Керис почувствовала дурноту. — Мы не очень далеко отошли от лагеря, — сказала она. — Квирк вряд ли может заблудиться. — Его могла схватить другая тварь, — ответил Скоу, кивнув в сторону желчевика. — Нет. Даже и не думай об этом. Он же едет на Туссон. — Квирк напоминает мне меня самого, — сказал Скоу. Его лицо стало серым. — До того, конечно, как я стал меченым. Я всего боялся. Я, знаешь ли, был крестьянским парнишкой, простачком, который рассчитывал совершить паломничество и жить потом дома, никуда не выезжая. — Слова лились изо рта Скоу, явно пытавшегося отвлечься от боли, которая теперь уже вгрызалась ему в ногу. — Я и в паломничество-то отправляться не хотел — так мне было страшно. Ужасно страшно. Моя девчонка тоже была там... Тилли ее звали. Она была похожа на тебя — с виду ничего особенного, но золотое сердце. Добрая, ласковая, любящая... И животных любила. Смешная — веснушки на носу, смех как голос новорожденного осленка... Я всю жизнь ее знал, дергал за косички и сталкивал в пруд... А потом вдруг однажды она мне улыбнулась, а я не смог оторвать от нее глаз... И никак не мог поверить, что она любит меня, меня, Сэмми Скоубриджа. И на первом же потоке леу я попался. Проводник пытался выручить меня, но Разрушителя не обманешь. Больно, Керис, ах как больно... Девушка не знала, имеет ли он в виду то, что чувствует сейчас, или вспоминает прошлое. Может быть, он говорил об обоих событиях... Керис коснулась руки Скоу, хоть и понимала, что это беспомощный жест. Его кожа обожгла ее пальцы, и Керис отдернула руку. Неприкасаемый. Он же неприкасаемый. Скоу, казалось, не заметил ее реакции и продолжал: — Когда я поднялся на ноги на другой стороне потока леу, я стал высматривать Тилли — хотел удостовериться, что с ней все в порядке. Она тоже смотрела на меня. В ее взгляде было такое... Боль, горе, ужасное, разрывающее сердце горе и самое страшное — отвращение. Непреодолимое отвращение, которого она не могла скрыть. — Скоу сгорбился, и по его щекам великана потекли слезы. — Давно это случилось? — Пять лет назад. Всего пять лет. Трудно поверить, правда? Мне всего двадцать пять. Иногда я чувствую себя столетним. — Твоим проводником был Даврон Сторре? Скоу покачал головой: — Нет. Он тогда еще не был проводником. Впрочем, я повстречал Даврона вскоре после того, как стал меченым. — Не был еще проводником? Мне представлялось, что он занимается этим делом больше пяти лет! — Даврон Сторре казался Керис таким умелым... Иногда он напоминал ей Пирса — легкостью движений, никогда не сопровождаемой расслабленностью; казалось, он видит, слышит и чувствует вещи, другим недоступные. Это постоянное напряжение... — Ему всего двадцать девять. Керис села на пятки и вытаращила на Скоу глаза. Она-то думала, что Даврону ближе к сорока. — Всего двадцать девять? — Что могло оставить на его лице следы десятилетий боли и печального опыта? Какая ужасная катастрофа превратила молодого человека в кого-то с глазами, как черный обсидиан? Скоу ничего не объяснил, и Керис поняла, что ждать объяснений бессмысленно. О таком мог рассказать Даврон, и никто больше. — Здесь, в Неустойчивости, жить нелегко, — только и сказал Скоу. — Ты совсем не похож теперь на боязливого крестьянского парнишку, — сказала Керис и покраснела. — Ох, клянусь Хаосом, я совсем не это хотела сказать! В сумеречном свете девушка заметила, как дрогнули его губы. — Я знаю, что ты не хотела поиздеваться над моей теперешней... э-э... впечатляющей физиономией. Керис, когда человек лишается всего, что только у него было, чего ему бояться? Что же касается... Как бы это назвать? Уверенности в себе? Нельзя постоянно находиться в компании таких людей, как Даврон и Мелдор, и не пообтесаться немного. За эти пять лет я изменился больше, чем некоторые люди меняются за всю жизнь. — Скоу отнял руку от своей захваченной желчевиком ноги и коснулся Керис, словно пытаясь найти в ней опору. Девушка подавила импульс отдернуть руку от его обжигающих пальцев. — Ты ведь леувидица, правда? — спросил он, убирая наконец руку. — Не знаю. Может быть... но как это определить? — Ты чувствуешь скверну этого места так, как это не дано мне. Я могу видеть, что нас окружает, а ты... У тебя по коже мурашки бегут просто потому, что все здесь полно калечащей человека леу. Такие места называют трясинами: здесь распад мира происходит быстрее всего. В трясинах живут самые зловредные из Диких и самые древние Приспешники. Здесь все отравлено дыханием Разрушителя — и ты чувствуешь это нутром. А еще тебя обжигает мое прикосновение — из-за той скверны леу, что превратила меня в меченого. Керис кивнула. — Такова трагедия отверженных, — продолжал Скоу. — Мы с Давроном вместе пять лет. Благодаря ему я не сошел с ума, да и жизнь он мне спасал не раз. Впрочем, думаю, что и я ему помогал. Мы любим друг друга так крепко, как только могут любить верные друзья, — и все же он не может выносить моего прикосновения больше секунды или двух. Ему приходится стискивать зубы, даже когда он просто кладет руку мне на плечо. Мы с ним как братья, но ему приходится садиться по другую сторону костра. Для меня нет человека ближе, но я не могу его обнять. Пожалей меченых, Керис. Те, кто не является леувидцем, с отвращением отворачиваются от нас, потому что не могут понять. Леувидцы могут почувствовать наше несчастье, потому что способны видеть нашу человеческую природу под мерзкой оболочкой, — но вынуждены отстраняться, потому что из-за своей чувствительности не в силах вынести присутствия Хаоса, сил разрушения, сделавших нас неприкасаемыми. Мы с Давроном путешествуем вместе, но трудимся порознь. Керис поняла теперь, почему эти двое приветствовали друг друга таким странным жестом. Мимолетное прикосновение к внешней стороне ладони — большего Даврон вынести не мог. — А не слышал ли ты... не слышал ли о месте, которое называют «Звезда Надежды»? — спросила Керис. Скоу фыркнул. — Где волшебники с помощью магии исцеляют отверженных? Не верь этим сказкам, Керис. Для меня нет лекарства. Если бы когда-нибудь удалось победить Разрушителя и в Неустойчивости воцарился Порядок, мы, меченые, погибли бы. Порядок убил бы нас в течение месяца или двух. Мы стали противны природе, и пути назад нет. Мне придется жить и умереть в этом теле. Я мужчина со всеми мужскими желаниями и чувствами, но выгляжу как чудовище и должен мужественно сносить отвращение в глазах других людей. В глазах женщин. Нам не остается никого, кроме таких же меченых. — Скоу посмотрел Керис в глаза, и она поняла: он говорит ей о том, что заметил впечатление, которое произвел на нее при первой встрече. Отвращение, жалость, сочувствие, любопытство — он заметил все это и испытал горечь, хоть и понимал ее чувства. Потом он снова улыбнулся девушке, словно хотел сказать, что знает: теперь она видит его в другом свете. — Но ведь меченые живут на станциях, — медленно проговорила Керис, думая о своем. — И на неизменных точках — вроде той, где мы остановились. А ведь в таких местах проявляется стабильность. Должно быть, она отличается от упорядоченной стабильности в Постоянствах, но все же... Если бы нам удалось узнать, как возникают подобные места... Если бы удалось скопировать те воздействия, что создают их... — Если когда-нибудь узнаешь, скажи мне, — хмыкнул Скоу. — Когда-то же такое произошло, — заметила Керис, но боль отгородила Скоу от нее. Девушка испытала большое облегчение, услышав стук копыт. Даврона и Квирка сопровождали Мелдор, Портрон и Берейн; они захватили с собой фонари. Без них уже нельзя было обойтись: под деревьями стало совсем темно. Квирк бросил на Керис выразительный взгляд. — Эта твоя проклятая лошадь меня укусила! — прошипел он, спешиваясь и потирая мягкую часть спины. Даврон спрыгнул с лошади и быстро подошел к Керис и Скоу. Окинув быстрым взглядом все вокруг, он, не обращая на Керис внимания, улыбнулся Скоу. Девушка впервые увидела на его лице искреннюю улыбку и поразилась перемене. Даврон внезапно из гранитной скалы превратился в привлекательного человека. Годы словно сошли с него, и теперь девушка могла поверить в то, что ему действительно всего двадцать девять. Обсидиан засветился изнутри, лицо смягчилось, морщины разгладились... — Я думал, ты более осмотрителен, Сэмми, — сказал он. Сэмми. Не Скоу. Голос оставался все таким же резким, но в нем прозвучала нежность. — Не посмотрел, куда ступаю, — ответил Скоу, пожимая плечами. — Вы принесли топор? — Да, но это последнее средство, мой друг... — Не теряй времени, Даврон. Берись за дело, и кончим с этим. — Есть, и другие способы. Скоу озадаченно перевел глаза с Даврона на Мелдора и, казалось, понял, что имеет в виду проводник. Его лицо помрачнело. — Нет. Ты не представляешь, что может случиться. И как насчет... — Он искоса бросил взгляд на Портрона. Даврон пожал плечами. — Ладно, Дав, будь практичен, — тихо и твердо продолжал Скоу. — Ты же меня знаешь. Я вынесу. — Может быть, и вынесешь, но кто сказал, что вынесу я? — Слова были совсем простыми, но за ними многое скрывалось. Это поняли все. — Я возьмусь, — равнодушно протянул Берейн. — В моем имении я известен своим умением рубить. — Все знали, что это не похвальба: молодые богатые бездельники в Первом Постоянстве часто устраивали состязания по рубке деревьев — просто ради развлечения, а также, возможно, чтобы позлить церковников, которые смотрели на любое срубленное дерево как на недопустимую перемену, но были бессильны против представителей знатных семей. Керис заметила, как Даврон посмотрел на Мелдора; ей показалось, что такой взгляд способен опалить ресницы. Берейн ничего даже не заметил. Девушке была невыносима мысль о том, что этот лощеный представитель золотой молодежи сейчас отрубит ногу Скоу, а вернувшись домой, станет хвалиться своим подвигом перед приятелями. Даже Портрон, опустившийся рядом со Скоу на колени и совершавший молитвенный кинезис, не смог скрыть отвращения, вызванного словами Берейна. Лишь Мелдор никак на них не прореагировал. Он спешился и без посторонней помощи подошел к Скоу. — Сэмми, зачем мы делали то, что делали, если не как раз для таких моментов? Если мы в своем стремлении ко всеобщему благу перестанем замечать нужды отдельных людей, мы лишимся человечности. Скоу не сводил глаз с Портрона и Берейна. — Мы отошлем их в лагерь, — предложил Даврон. — Никуда я не уйду, — протянул Берейн и направил коня ближе к Скоу. Портрон тоже возмутился: — Я определенно останусь. Кинезис может помочь... — Наставник, здесь владения Разрушителя, — нетерпеливо бросил Даврон. — Никакого значения это не имеет, — сказал Мелдор, обращаясь к Скоу. — Пусть себе смотрят. — Он тоже опустился на колени, но не ради молитвы. Мелдор уверенно положил руку на желчевика там, где Керис освободила его от земли, и знаком велел Даврону присоединиться. Что-то в его решительности заставило Керис нервно отступить на шаг. Даврон положил на желчевика обе руки. — Что они делают? — прошептал в ухо Керис Квирк; от беспокойства его голос звучал хрипло. Даже Берейн, который не потрудился спешиться, и Портрон, продолжавший совершать кинезис, напряженно наблюдали за происходящим. — Не знаю, — ответила Керис. Довольно долго ничего не происходило. Потом воздух вокруг желчевика начал светиться. Вокруг рук Мелдора и Даврона появились клочья красного тумана, похожие на пар от дыхания в морозный день, и легко коснулись желчевика. Керис почувствовала, как натянулась кожа у нее на лбу; руки девушки закололо, словно иголками. Она стояла неподвижно, хотя в ней росло ощущение того, что творится нечто нехорошее. Портрон резко вскочил на ноги, лицо его исказил шок. На мгновение Керис подумала, что он вмешается в действия Мелдора и Даврона, но церковник справился с собой и остался стоять, выпрямившись, как меридиан на карте, и всем своим видом выражая отвращение. — Что... Что происходит? — прошептал Квирк, и Керис только тогда поняла, что он не видит ни сияния, ни тонкой полосы тумана. — Не знаю, — повторила она. Напряжение все нарастало, свечение становилось ярче. Вокруг, казалось, сильно похолодало — Керис обнаружила, что дрожит. Берейн соскользнул с седла и, пристально глядя на желчевика, придвинулся ближе. И тут вокруг Скоу взметнулась земля. Зеленая жидкость фонтаном забила из желчевика, а сияние, окружавшее Даврона и Мелдора, разлетелось в воздухе тысячей раскаленных комет с туманными хвостами. Один из осколков попал Керис в щеку. Она ощутила холодное жжение, порыв зимнего ветра. Девушка сморщилась и стала растирать щеку. Скоу упал на спину, вытолкнутый из чрева желчевика, как несъедобная пища. Его нога, лишившаяся сапога, была покрыта зеленой слизью. Все трое — Скоу, Даврон и Мелдор — оказались забрызганы вонючей желчью. Там, где раньше находился желчевик, теперь осталось лишь углубление в земле. «Клянусь леу! — ошарашенно подумала Керис. — Им каким-то образом удалось взорвать эту мерзость!» — Воды! — рявкнул Даврон. Берейн и Квирк кинулись к лошадям за бурдюками. Как могли, они смыли слизь с ноги Скоу, а потом погрузили его на огромного коня. Все молчали. Керис бросила взгляд на Портрона: тот все еще был в ярости и не желал ни с кем встречаться глазами. Рядом с ней оказался бледный от страха Квирк; Скоу тоже был серым от боли. Нога его осталась цела, но кожа покраснела, воспалилась и в некоторых местах кровоточила. Мелдор молча вытер с себя брызги желчи и сел на своего коня. Ни на него, ни на Даврона происшедшее, казалось, не произвело особого впечатления. Берейн же неожиданно начал проявлять странное оживление, словно только что посмотрел спектакль, разыгранный для его удовольствия. Он повернулся к Даврону, намереваясь о чем-то спросить, но одного взгляда черных глаз проводника оказалось достаточно, чтобы вопрос замер у него на языке. Всю дорогу до лагеря никто не произнес ни слова. Ухаживать за Скоу взялся Мелдор. Как он делает это, ничего не видя, осталось неизвестным Керис, поскольку оба они вместе с Давроном сразу скрылись в палатке Скоу. Остальные, притихшие и озабоченные, кое-как отбились от расспросов Корриан и Гравала, стреножили лошадей, съели ужин и улеглись спать. Керис никак не могла уснуть. Ее все еще не отпустило напряжение, она снова и снова вспоминала все, что случилось, и никак не могла в нем разобраться. Наконец она решила, что не может дольше терпеть такое, вылезла из палатки и отправилась к Портрону. — Наставник, — прошептала она у входа в палатку, — ты еще не спишь? — Нет, конечно, — ответил он. — Сон этой ночью ко мне не идет. — Он вздохнул. — Забирайся сюда, девонька, и садись на одеяло. Обстоятельства такие необычные, что мы можем не заботиться о соблюдении приличий. Я в общем-то ждал, что ты заглянешь. Ты ведь видела, верно? — Сияние, имеешь ты в виду? — Керис смущенно кивнула. — Что это было такое? И что они делали? И как они это делали? Портрон снова вздохнул: — Думаю, нет сомнения в том, что ты леувидица, девонька. Вот леу ты и видела. Они работали с леу. — Работали с леу? Использовали ее, хочешь ты сказать? Но... но ведь такое невозможно! — Уж что это гнусность — несомненно! К такому прибегают Разрушитель и его Приспешники! — Керис ясно слышала в его голосе гнев, но было и еще что-то: страх. — Теперь я понимаю, почему Даврон поднял такой шум, когда мы с Верейном настояли на том, чтобы тоже отправиться к вам со Скоу. Он не хотел, чтобы мы видели то, что он собрался сделать. Я сказал, что быть со Скоу — мой долг, что он может нуждаться в поддержке церковника в такой момент. Берейну-то было просто любопытно. Но Даврон приказал нам остаться. — И вы его не послушались? Портрон смущенно опустил глаза. — Ну, не совсем так. Я протестовал, поскольку чувствовал, что так надо. Бывают времена, когда наставник должен проявить твердость. Так или иначе, в конце концов Мелдор сказал, что мы можем присоединиться. Он сказал Даврону, что это не имеет значения. Должно быть, он счел, что поскольку вы с Квирком все равно все увидите, не будет разницы, если увидим и мы с Верейном. — Они... Приспешники? Мелдор и Даврон? — А Скоу — их меченый слуга... Не знаю, Керис. Были времена, когда леувидцы могли чувствовать присутствие Приспешников, но похоже, что теперь слуги Разрушителя научились скрывать свою сущность лучше, — Портрон понурил голову, и его голос в темноте прозвучал, как голос усталого старика. — Да поможет нам Создатель, если они и вправду Приспешники, потому что тогда никто из нас никогда уже не будет в безопасности. — Я дважды встречала Даврона в Кибблберри в Первом Постоянстве. В последний раз это было не так давно. Тогда еще он не мог быть Приспешником. — Ты подаешь мне надежду, дитя, но даже если они не преданы Разрушителю, они играют в опасные игры. То, что они делают, — мерзость в глазах церкви. Леу завладеет ими, развратит, может быть, даже убьет... На этом пути лежит лишь зло. Я должен бы предложить им духовное руководство, но я боюсь, девонька, я боюсь. Если они и вправду слуги Разрушителя, встать на их дороге — верная смерть. Хотелось бы мне вспомнить, где я видел Мелдора раньше... Это может оказаться важным. — Его голос оборвался. — Я ведь всего лишь старый законник из ордена Посвященного Ладмы. Я даже не очень хороший наставник. Для Керис это оказалось чересчур. Если уж такой человек, как Портрон, не может справиться с тем, с чем они столкнулись, чего же ожидать от нее? Она пожелала наставнику спокойной ночи и прошмыгнула обратно в свою палатку. Но уснуть ей не удалось. Страх леденил ее тело и ее мысли. «Да падет на Неустойчивость проклятие! — думала она. — Ты ведь хотела оказаться в Неустойчивости, Керис, девочка моя! Ты всю жизнь этого хотела!» Однако казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как она чувствовала себя бабочкой, вырвавшейся на свободу, радующейся новой жизни. Потом Керис подумала о Шейли, о Пирсе и немного всплакнула. Керис проснулась, когда кто-то начал дергать ее за ногу сквозь одеяло. Она села на постели, сон слетел с нее. Было темно, но она сразу узнала фигуру Даврона, вырисовывающуюся на фоне ясного неба. Он опустился на колени и откинул клапан палатки, чтобы дотянуться до ее ноги. Девушку охватил ужас, незваный, нежеланный. — Твоя очередь нести дозор, — сказал он. — Вы с Портроном дежурите до рассвета — два часа. Керис кивнула, стараясь не обнаружить страха. — Как Скоу? — Прекрасно. Мелдор дал ему снадобье, чтобы он уснул, и Скоу крепко спит. — А то, что случилось вчера вечером, — еще один секрет, о котором ты не хочешь, чтобы я рассказывала? Она скорее почувствовала, чем увидела его улыбку. — Ну, теперь уже поздно скрывать, я думаю. Рассказывай кому хочешь — Портрон-то уж точно не промолчит. — Так этого ты так стыдишься — использования леу? Даврон рассмеялся, но в его смехе было больше боли, чем веселья. — Ах нет, Керис. Этим я горжусь. — Он опустил клапан палатки и двинулся прочь. Керис оделась и натянула сапоги, гадая, почему вдруг у нее пересохло в горле. «О Создатель, — подумала девушка, — почему, ну почему я не осталась в Кибблберри?» ГЛАВА 9 И не пошатнулась вера Посвященного Гредала, хоть и набросился на него Дикий и стал терзать. Ужасны были раны его, и кровь текла ручьем, но не воззвал благочестивый к Разрушителю, не стал умолять защитить от чудовища. Но, повернувшись к Владыке Хаоса, возвестил Посвященный: «Отныне укрепят себя люди молитвами, и познаешь ты поражение. Исчезнет Хаос, как будто и не было его». Книга Посвященных, II: 3: 3–6 (Посвященный Гредал Пустынник) Второй день пути оказался хуже, чем первый, а третий хуже, чем второй. Все вокруг становилось все более странным и чуждым, все более гротескным. Когда наутро четвертого дня Скоу разжег костер, чтобы вскипятить чай, дрова разгорелись холодным зеленоватым огнем, так что вода никак не закипала. Потом, словно под влиянием искаженного ландшафта вокруг, продвижение товарищества вперед начало сталкиваться со все большим количеством трудностей. Целый день кобыла Гравала пугалась чего-то сама и пугала других лошадей. На одном из мулов Берейна незаметно отвязался мешок, свалился как раз тогда, когда путники двигались по узкому карнизу, и канул безвозвратно в пропасть. Лошадь Корриан умудрилась повредить ногу, и пришлось освободить ее от груза. Корриан пересела на свою вьючную лошадь, а мешки, которые та везла, распределили между другими животными, но все это замедляло продвижение товарищества. Керис на протяжении всего своего детства слушала рассказы о Неустойчивости, однако к реальности девушка оказалась не готова: слишком непредсказуемо было все кругом. Путники ехали по ущелью, задыхаясь от жары, но, сделав поворот, мерзли под ледяным ветром и проливным дождем. Продираясь сквозь густые кусты, они видели, как позади них заросли рассыпаются в пыль. Море колышущейся травы, такой высокой, что всадники скрывались в ней с головой, сменялось голой пустошью, усеянной бездонными провалами. Керис рисовала это на картах, слышала, как Пирс и его приятели говорили о виденном в Неустойчивости, представляла все себе — даже утром того дня слышала рассказ Даврона о том, что их ожидает, — и все же ее непрерывно подстерегали неожиданности, по большей части неприятные. Пейзаж был более унылым, жара и холод более резкими, стебли травы более жесткими, дорога более неровной, а дождь более всепроницающим, чем ей казалось возможным. На карте были ее слова, написанные ее рукой: «обрывистое ущелье, дорога трудная»; «заросли травы с острыми колючками»; «опасные провалы в земле», — однако когда Керис видела все это воочию, оказывалось, будто она никогда ничего подобного не предвидела. Вся уверенность в себе, вся юношеская заносчивость покинули девушку. «И я еще собиралась стать картографом! — думала Керис. — Да я пяти минут не протянула бы тут в одиночестве...» Она постоянно вспоминала Пирса: половину каждого года проводил он здесь, чаще всего в одиночку, разведывая и нанося на карту все опасные места. Маршрут, по которому они двигались, был проложен им. Пирс, должно быть, разведал дюжину других, выбирая самый безопасный, самый легкий. Керис теперь, благодаря тому, что в небольшой мере испытала то, что пришлось вынести Пирсу, лучше могла оценить выносливость и бесстрашие отца. И все же ей трудно было убедить себя — особенно когда шел непрерывный дождь, — что на их долю выпало более легкое путешествие, чем при геодезической разведке. Унылые бурые тучи, проливающие потоки дождя, висели над самой головой, влага окрашивала все вокруг в однообразный серый цвет. Даже на вкус воздух казался кислым. Раз или два Керис показалось, будто она замечает за завесой дождя зловещие темные силуэты, следующие за путниками, иногда до нее долетало затхлое зловоние — типичный запах Диких, и девушка с ужасом думала о том, что ждет их ночью. — Саблезубы или кто-то вроде них, — услышала Керис слова Даврона. Искоса взглянув на девушку, проводник добавил: — Может быть, их предки, до того как Разрушитель сделал их мечеными, были обычными ласковыми домашними кошками. Лошади спотыкались, скользили, падали. Керис радовалась сварливой надежности Игрейны, ее уверенному шагу. Однако и Корриан, и Квирк побывали в грязи, свалившись с коней. К счастью, никто из них не пострадал, а лошади не убежали. Корриан потом всю дорогу, стряхивая с одежды прилипшую грязь, не переставала ругаться. Керис никогда раньше не слышала таких проклятий; многие даже были ей непонятны, хотя в том, что они имеют отношение к сексуальной жизни несчастного коня, сомневаться не приходилось. Девушка начала догадываться, какова была профессия Корриан в славном городе Драмлине. Иногда приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу; при этом Гравал непрерывно падал и поскальзывался, виня в этом свои сапоги, и натыкался на других или путался у них под ногами. Только и слышалось: — Извините... Мне так жаль... Я не хотел... Это все мои сапоги — у них, понимаете ли, очень скользкие подошвы. Нужно бы набить в них гвоздей — но я же не знал... Ох, простите! — Если паршивец скажет это еще хоть разок, я пну его грязным сапогом, — проворчала Корриан. — Кривоногий недотепа! Я уж думала, не найдется на свете мужчины, с которым я не завалилась бы в койку, если очень припрет, но, поверьте, этот — исключение. У меня от него мурашки по спине бегают. Шелудивый щенок, извалявшийся в навозе... Извиняется, извиняется, — нет чтобы сделать для разнообразия хоть что-то как следует. Только и умеет, что изгадить все, а потом прощения просить! Корриан выразила чувства, которые разделяли все — даже Портрон, всегда старавшийся быть милосердным из принципа, и Мелдор, которому ни при каких обстоятельствах, казалось, не изменяла вежливость. Даврон, с изумлением заметила Керис, с трудом сдерживал смех. Девушке он казался не таким человеком, который способен оценить красочные эпитеты, которыми Корриан награждала Гравала. Впрочем, Керис начинала сомневаться, что понимает хоть что-то в загадочном проводнике. На ночь путники разбили лагерь на склоне холма под защитой нависшей скалы. К счастью, дождь прекратился и костер горел нормально, но низкие тучи не давали разглядеть окрестности, а вокруг было мало топлива. Поэтому был разложен всего один костер, и каждый внес свою лепту в общую похлебку. Берейн принялся жаловаться, что он тратит лучшие продукты (его взнос состоял из ямса, большого куска вяленого мяса и горсти крупы), и пожелал, чтобы его доля ему и досталась. Корриан оскалилась на него и спросила: почему бы ему, засранцу такому, не вырезать свои инициалы на каждой крупинке, чтобы не ошибиться? Берейн оскорбленно удалился, и Керис обнаружила, что присматривать за похлебкой остались только они с Корриан. — Только потому, что мы женщины, они решили, что нам следует заниматься готовкой, — возмутилась девушка. Протест вызывала не работа, а отношение мужчин. — Ах, так уж устроен мир, — ответила Корриан, дохнув черным облаком дыма на ямс, который чистила. — Если тебя, девонька, это злит, выбери себе лучший кусок, а потом пописай в котелок. Керис настороженно взглянула на женщину, думая, что та шутит, но решила, что Корриан имеет в виду то, что предлагает. Старуха ухмыльнулась: — Вот это и есть борьба полов, милочка, и я уж почитай пять десятков лет, а то и дольше, только тем и занимаюсь. Моя мамаша всегда говорила, что я еще в колыбели начала. Кому какое дело, если они так и не узнают, как ты им удружила? Мы-то знаем, и того довольно. Я всегда говорю: нам, бабам, нужно держаться друг за дружку, а им кукиш показывать. Керис почистила морковку — взнос Мелдора — и бросила в котелок. — Зачем ты отправилась в паломничество, мистрис Корриан? — спросила Керис. — Почему именно в такое дальнее и почему сейчас? Женщина крепче стиснула зубами черенок трубки и насмешливо хихикнула. — Никто не зовет старую Корри Трубку «мистрис», милочка. Нечего тебе со мной церемониться: я ведь просто шлюха, дослужившаяся до хозяйки борделя, я родилась и выросла в Клоаке Драмлина, и всякие там красивые словечки не про меня. А вот ты спрашиваешь, почему я надумала отправиться в паломничество сейчас... Ну, во-первых, я паломничества никогда не совершала. А во-вторых... по мне, так раз уж я жизнь целую была шлюхой да воровкой, и каяться надо как следует. Короткое паломничество не перевесит мои грехи в глазах Создателя, милочка. — Каяться? — переспросила Керис, вспомнив непристойные предложения, которые Корриан в дороге все время делала мужчинам — от Скоу до наставника Портрона, расписывая, как потешатся они в ее палатке или, если уж на то пошло, просто задержавшись вон за теми кустами на несколько минут... Корриан осклабилась: — Киске трудно не вертеть хвостиком, когда вокруг принюхиваются коты. — По-моему, больше похоже на то, что киска вынюхивает котов, — сказала Керис, разгребая угли. Девушка постепенно начинала привыкать к старухе и теперь уже разговаривала с ней, не краснея. Блестящие глазки Корриан с интересом уставились на нее. — Ты по душе мне, девонька. Только что из школы, а вот поди ж ты: перца в тебе хватает. Да и голова у тебя на плечах есть. Ну-ка признавайся: ради какого из наших котов ты сама вертишь задом? — Я была не очень прилежной ученицей в школе, и мне не кажется, что я... э- э... уже начала вертеть задом. — Не очень-то задирай нос, милочка, — погрозила ей пальцем Корриан. — Дорога нас ждет скучная — нужно же тебе найти для себя интерес. — Она бросила в котелок ямс и задумалась. — Ну, Квирка можно вычеркнуть. Знаю я таких — прирожденные неудачники. К тому же у него в постели скорее всего и не получится ничего. Что касается Берейна — это лакомый кусочек, да только такой не соблазнится простенькой мордашкой. Ему нужно, чтобы все было напоказ, а ты не такая. Если он тебя и выберет, так только потому, что больше некого, и чуть покажется на горизонте кто покрасивше, тут же бросит. Сдается мне, что ему еще и смазливый парнишка приглянется больше, чем девушка. Портрон? Не-е... Наставники приносят неудачу. В них слишком много праведности, хоть глазки и загораются при виде юбки. Там, у нас в Клоаке, половина клиентов церковники были. Не могут они жить безгрешно, как церковь учит, а честно признаться в этом тоже не могут — вот и шныряют по ночам к шлюхам, чтобы быстренько перепихнуться. Паршивые из них любовники, скажу я тебе. — Корриан выразительно махнула рукой и переключилась на Скоу. — Меченый тоже не годится, разве что потянет девчонку на страшненькое, а ты, спорить готова, не из таких. Я слышала, что для леувидиц делишки с мечеными и вовсе не возможны — слишком болезненно: недаром ведь их кличут неприкасаемыми. Гравал... Ну, тут есть кое-какие возможности, если ты не против, чтобы у тебя по спине все время мурашки бегали. А может, я преувеличиваю и он просто дурак. Кто знает? Мне не раз случалось ошибаться. Мелдор, конечно, это класс. Тут тебе может прилично обломиться, да и к тому же он не сможет тебя увидеть. — Спасибо, — сухо ответила Керис, но когда Корриан не обнаружила желания продолжать, не утерпела: — Ты пропустила мастера Сторре. — Ах так вот кто тебя интересует! Керис вытаращила на нее глаза: — Меня? Еще не хватало, чтобы я закрутила роман с Давроном Сторре! — Ну-у... Может, и нет. Вот уж человек, с которым лучше не связываться, милочка. У него внутри такая буря — любая женщина, если у нее есть глаза во лбу, сразу это увидит. Он принесет несчастье и разобьет сердце, если не хуже. Он себя ненавидит, сразу заметно, а от таких лучше держаться подальше. И побьет, и ноги об тебя вытрет. По мне, так тот мужчина хорош, который посмеяться умеет. — Корриан печально вздохнула. — Я не говорю, понятно, что Даврон не окажется находкой в постели. Керис деловито принялась мешать похлебку: — Неудивительно, что тебе понадобилось долгое паломничество. Корриан снова ухмыльнулась, пыхтя трубкой, ничуть не смущенная; да Керис иного и не ожидала. После ужина Даврон собрал всех вокруг себя и стал рассказывать о том, что могло ожидать их на следующий день. Ничего хорошего не предвиделось. — Завтра, — сказал Даврон, — мы доберемся до первого потока леу. Он небольшой, по крайней мере был таким, когда месяц-два назад уточнялась карта. Однако дело в том, что это новый поток — раньше его здесь никогда не было, а новые потоки более непредсказуемы, чем старые. И хуже того: этот берет начало прямо от Костлявого Кулака, а в таких больше силы. — Как он называется? — Вопрос задал Квирк; все понимали, что его ничуть не интересует имя потока: он просто должен был что-то сказать, чтобы прикрыть свой страх. Первый поток леу, маленький или большой, всегда самый опасный для тех, кто не обладает способностями леувидца. — Картограф назвал его Танцующим. — А нельзя ли его объехать? Скоу поспешно заговорил, не давая раздраженному Даврону резко осадить парня: — Если бы могли, то объехали бы. Даврон продолжал: — Когда мы доедем до потока леу, я буду переводить вас через него по одному. Запомните хорошенько: выполняйте любое распоряжение, каким бы глупым оно вам ни казалось. Если я скажу вам встать на голову и делать кинезис — делайте. — Даврон выплеснул остатки чая из кружки на землю. — Это все. Квирк вздохнул и шепнул Керис: — Такая речь после ужина наверняка многим испортит пищеварение. Услышавший эти слова Портрон посоветовал: — Соверши кинезис, мальчик мой, выполни все ритуалы, и ты почувствуешь себя лучше. — Ну да, — пробормотал Квирк, — беда в одном: раз мы здесь, как их увидит Создатель? — Однако сказал он это, только дождавшись, пока наставник отошел подальше. Тем же вечером, когда Керис возвращалась, облегчившись подальше от палаток, до нее в ночной тишине из палатки Скоу долетели слова: — Но, маркграф, она знала бы, как ты думаешь? Керис замерла на месте и повернула голову. Тени на стенке палатки, отбрасываемые свечой, сказали ей, что там находятся Скоу, Мелдор и Даврон. Кто- то из них говорил, но говорил так тихо, что было невозможно определить, чей это голос. Разговор продолжался, все такой же тихий. Керис не все могла расслышать. Она повернулась, чтобы уйти, хотя по какой-то странной причине была уверена, что говоривший имел в виду ее. Впрочем, ее озадачило не это, а прозвучавшее обращение: «маркграф». Когда-то во всем Мейлинваре был один монарх, маркграф или маркграфиня. Единое правление кончилось во времена Разрушения и наступления Неустойчивости; теперь каждое Постоянство имело собственного маркграфа. Они командовали Защитниками и ограничивали поползновения местной знати, но все знали, что настоящей властью обладает церковный Санхедрион. Да и что оставалось делать маркграфу, когда любой аспект в жизни определялся Законом, который тот как командир Защитников должен был утверждать? По двое членов Санхедриона от каждого Постоянства составляли в сумме шестнадцать; и это они, интерпретируя Священные Книги, решали, что соответствует Закону, а что — нет; это они, по сути дела, правили тем, что когда-то было Мейлинваром. Маркграфы выполняли решения, а не принимали их. Все это было Керис довольно безразлично. Заинтересовало ее другое: маркграфов было восемь, и ни один из них не мог сейчас сидеть в палатке Скоу. Так к кому же относилось обращение «маркграф»? И почему этого человека так называли? Позже, уже засыпая, Керис вдруг с беспокойством подумала: а что, если у Приспешников есть какой-то свой извращенный порядок? Что, если к самому главному из них обращаются как к маркграфу? Даврон? Или Мелдор? Так может ли все-таки Даврон быть Приспешником? Ее кошка ужасно его боялась... И еще Керис заметила, что Скоу всегда чистит и седлает ему коня. Но животное не проявляло беспокойства, когда Даврон на нем ехал, да и Даврон был далеко от границ Постоянства, когда заезжал в Кибблберри. Ни один Приспешник не мог такого совершить. Конечно, не исключалось, что Приспешник выдержит несколько часов в каком-нибудь из приграничных селений — Пирс рассказывал дочери, что слышал о подобных случаях, — но не более того. Керис продолжала размышлять, и мысли ее были озабоченными и путаными. Как насчет Мелдора? Приспешник никогда не оказался бы слеп... Или все-таки такое возможно? Той ночью они опять несли дозор вместе с Портроном. На этот раз будить девушку явился Мелдор. К ее изумлению, оказалось, что он дежурил один. Почувствовав ее удивление, старик улыбнулся своей загадочной улыбкой и сказал: — В темноте я ориентируюсь лучше вас, знаешь ли. Будь особенно настороже сегодня ночью, Керис: мы близко к потоку леу, а Дикие под действием леу становятся беспокойными и свирепыми. «Беспокойными»... Керис могла бы найти более подходящее слово. Она вооружилась метательным ножом и луком со стрелами и отправилась обходить лагерь. По пути ей встретился Портрон; наставник выглядел унылым. Дважды Керис замечала в темноте какие-то бесшумно скользящие тени и чувствовала зловоние Диких; один раз им с Портроном показалось, что в скалах светится с полдюжины огромных светляков. Светляки... Не говорил ли как-то Пирс о волшебных светляках? Но Портрон отверг такую мысль. — Это какая-то разновидность леу, — сказал он, и в голосе его прозвучала ненависть. — Приспешники пользуются ею, чтобы освещать себе дорогу, испуская из кончиков пальцев. — Не следует ли нам сказать Даврону Сторре о том, что мы видели? Портрон покачал головой: — Они не опасны, когда освещают себе дорогу, Керис. Приспешники смертоносны, когда нападают исподтишка. Ты, конечно, следи за теми огоньками, но больше внимания уделяй темноте, потому что напасть на нас могут оттуда. — Портрон двинулся дальше, то замирая, то возвращаясь, то останавливаясь, то ускоряя шаг: он старался, чтобы нельзя было угадать, в каком месте лагеря он окажется в следующую минуту. Керис стала подражать ему, поняв, насколько такая манера эффективнее обычного равномерного шага часового. Обходя лагерь, девушка пыталась успокоить себя мыслью о том, что ее отец вообще обычно обходился без ночной стражи: да иначе при его одиноких путешествиях было и невозможно. С другой стороны, легче спрятать лагерь одного или двух человек, чем целого товарищества. А уж этот лагерь, решила Керис, и подавно не скрыт от глаз Приспешников... Она почувствовала приближение бесшумной угрозы и поежилась. За полчаса до рассвета из своей палатки выбрался Гравал. Он пожаловался на боль в животе и поспешил за пределы лагеря. Керис едва успела предупредить его, чтобы он далеко не заходил. — Не беспокойся, — прошипел он в ответ. — Далеко мне не уйти, а при первом признаке опасности я закричу так громко, что всех перебужу. Керис все же тревожилась: прошло довольно много времени и небо уже начало светлеть, когда он наконец вернулся. — Что ты положила в эту проклятую похлебку? — проворчал он, проходя мимо девушки. Никогда еще Керис так не радовалась рассвету. Обходить лагерь в темноте, подскакивая при каждом движении, видеть чудовищ там, где ничего не было, и испытывать ужас перед тем, что действительно удавалось увидеть, ожидать, что любой шорох говорит о приближении Дикого или Приспешника... Несколько часов девушка провела в постоянном напряжении. Первым поднялся Даврон. Он кивнул Керис и отправился в палатку Скоу — узнать, как заживает нога помощника, решила девушка. Портрон замахал ей рукой с другого конца лагеря, показывая, что собирается кончить обход и заняться утренним кинезисом — Поклонением. Керис кивнула и продолжила свои наблюдения. Видно пока еще было мало. Все окутывал туман, не позволявший разглядеть поток леу. Однако Керис знала, что он где-то совсем близко: до нее долетала далекая пульсация, не похожая ни на звук, ни на дрожь земли; скорее девушка воспринимала это как какое-то странное чувство. Здесь ничто не напоминало то место, где Скоу чуть не лишился ноги; Керис не ощущала скверны, ее охватывало что-то сродни возбуждению. Близость леу обостряла ее восприятие и бодрила, и Керис была шокирована. Она повернулась и еще раз обошла лагерь. К тому времени, когда она вернулась на то место, где больше всего чувствовалась близость потока леу, туман немного рассеялся, и стали видны странные рыжие скалы шагах в, пятидесяти от палаток. Цвет их — как и многое в Неустойчивости — казался неестественным, слишком ярким. Они притаились вдоль склона, похожие на хищников, готовых наброситься на жертву, блестящие медные звери с массивными головами и толстыми лапами. Керис отвернулась, говоря себе, что у нее разгулялось воображение... Однако девушка не могла удержаться и снова взглянула в ту сторону. Одна из скал передвинулась. Это было живое существо, не камень. Оно подползло ближе за те несколько секунд, что Керис не смотрела на него. У чудовища не было глаз, не было морды — просто гладкая желтая масса на месте головы, — но Керис ощутила невероятный страх. Она вскинула лук, дрожащими пальцами положила на тетиву стрелу, благодаря судьбу за то, что имела оружие при себе и к тому же постоянно теперь носила на руке широкий кожаный браслет. — Мастер Сторре!.. — крикнула Керис, и голос ее прозвучал резко и испуганно; в нем был призыв на помощь. Зверь прыгнул вперед. В этих неуклюжих на вид лапах таилась неожиданная сила. Когда чудовище приподнялось в прыжке, Керис увидела, чего следует бояться: вся голова состояла из двух щелкающих челюстей, усаженных острыми зубами. Никакой пасти: клыки росли отовсюду. Керис спустила тетиву. Стрела вонзилась в землю как раз там, где, как считала девушка, чудовище окажется после прыжка — шагах в тридцати от нее. За первой стрелой быстро последовали вторая и третья. Зверь остановился, проехавшись лапами по земле, так что огромные когти пропахали глубокие борозды; морда его чуть не уткнулась в торчащие из земли стрелы. Хищник припал к земле, глядя на Керис, — если, конечно, он мог смотреть: не было заметно ни глаз, ни ушей, ни ноздрей — одни только зубы, щелкающие, как челюсти гигантского щелкунчика. Только тут Керис заметила, что рядом с ней стоит Даврон, подняв руку с метательным ножом, а с другой стороны — Скоу с забинтованной ногой, размахивающий боевым топором. Так они втроем и противостояли чудовищу в ожидании. И тварь попятилась. Другие хищники тоже начали отступать; они по-прежнему больше всего напоминали скалы, их лапы, каждая размером с тарелку, медленно перемещались, животы скребли по земле. Вожак еще некоторое время постоял, потом присоединился к остальным. Люди одновременно испустили вздох облегчения. Когда Керис обернулась, она обнаружила, что позади них с Давроном и Скоу собрались все путешественники, полураздетые и растерянные. Ее крик, должно быть, оказался очень пронзительным... Берейн опустил лук и с презрением взглянул на торчащие из земли стрелы Керис. — Чего еще ожидать от женщины — обязательно промахнется, — пренебрежительно бросил он. — Она не промахнулась, — ровным голосом ответил ему Даврон. — Ты что, забыл мое предупреждение: убивать Диких опрометчиво? Смерть одного из стаи только делает остальных более мстительными. Гораздо лучше просто отпугнуть тварей. — Проводник оглядел собравшихся. — Ну и на что вы глазеете? Развлечение закончилось. Займитесь завтраком и сворачивайте лагерь. Керис, забери стрелы, — не стоит ими разбрасываться. Все разошлись; Керис почувствовала некоторый упадок духа. Для Даврона и Скоу сражение с Дикими было, должно быть, второй натурой, но для нее это оказалось внове. Она, конечно, не ожидала благодарности, — но хоть что-то... Девушка вздохнула и принялась снимать тетиву с лука. И тут, словно подслушав ее мысли, Даврон вернулся и подошел к ней. Он задумчиво посмотрел на Керис, а она ощутила абсурдное желание, чтобы он обнял ее, похлопал по спине и сказал: «Да ладно, ладно, нечего реветь». Вместо этого она продолжала заниматься луком, и глаза ее были сухи. — Ты хорошо справилась, — наконец сказал он. Голос его звучал неуверенно, словно он забыл, как нужно хвалить, и слова не находились. — Кто научил тебя стрелять из лука? — Пирс Кейлен. — А метать нож ты тоже хорошо умеешь? Керис покачала головой: — Не особенно. Если мне удается потренироваться — метать в одну и ту же мишень с одного и того же расстояния, — тогда никаких проблем. Но в чрезвычайных обстоятельствах от этого мало пользы. Даврон что-то промычал про себя. — Дело не в том, что ты неверно оцениваешь расстояние, — сказал он. — Глазомер у тебя, судя по тому, как хорошо ты стреляешь из лука, прекрасный. Нужно только знать, сколько оборотов совершит нож на данном расстоянии. Я мог бы тебя научить, если будет время. — Даврон взглянул на нож, который все еще держал за лезвие. — На палец влево от твоей первой стрелы, — сказал он. — Четыре с половиной оборота ножа. — Он небрежно бросил клинок, лишь быстро взглянув на мишень. Лезвие глубоко ушло в землю — на расстоянии пальца от стрелы Керис. Они вместе прошли вперед, чтобы забрать нож и стрелы. — Ты дочь Пирса Кейлена, — сказал Даврон. Это не был вопрос — просто утверждение несомненного факта. — Пирс не стал бы учить простую помощницу в лавке стрелять из лука подобным образом. — Он показал на стрелы, которые на несколько дюймов ушли в каменистую почву на равном расстоянии друг от друга — свидетельство точности и силы Керис. — Почему ты сказала, что тебя зовут Керевен? — Даврон нагнулся, чтобы выдернуть стрелы из земли. — Мой отец погиб, — ответила Керис, — а мать умирает. Брат решил выдать меня за одного из своих приятелей-собутыльников, а лавку превратить в таверну. Я не хотела выходить замуж за парня, которого сватал мне брат, не хотела становиться служанкой в кабаке и вечно отбиваться от пьянчуг, лезущих под юбку. Поэтому я сбежала. Я не хотела, чтобы брат меня нашел, поэтому назвалась чужим именем. — Она взяла у Даврона свои стрелы, а тот вытащил из земли нож и принялся стирать с него грязь. — Но почему именно Керевен? — спросил Даврон, в упор глядя на девушку. Керис заморгала: сразу вспомнить причину было нелегко. Потом она сообразила: это же было имя человека, нарисовавшего карту тромплери... Керевен Деверли... Идиотка! Создатель, почему ей взбрело в голову выбрать это имя? — Просто первое имя, которое мне вспомнилось, — чистосердечно ответила Керис. Черные глаза Даврона смотрели на нее недоверчиво, и сердце девушки оборвалось: ей стало страшно. Она сделала движение в сторону, но Даврон стальной хваткой стиснул ее руку. — Что ты обо мне знаешь? Что знаешь о нас? — спросил он, притянув ее к себе так близко, что Керис почти оказалась в его объятиях. Керис съежилась от ужаса, хоть Даврон ничем ей не угрожал. То же чувство она испытала на краю оврага, где желчевик подстерегал свою жертву, и совсем недавно, когда Дикий прыгнул на нее. И еще Керис каким-то образом поняла — поняла без всяких сомнений, — что Даврон Сторре, проводник, отмечен Разрушителем. Он не был меченым физически, как несчастный Скоу, но все равно носил метку — более скрытую, более ужасную и гораздо более опасную. Даврон отпустил руку Керис и повторил: — Что ты обо мне знаешь, Керис Кейлен? — В его голосе не было угрозы, лишь нетерпение, беспокойство, стыд. Все дело в имени. Керевен. Каким-то образом тут замешана карта — больше нечему. Керис наконец снова смогла говорить, смогла дышать. — Ничего. Ничего я не знаю. А что... что я могла бы узнать? «Он просто человек. Бояться нечего. Просто человек, обычный человек. Корриан была права. Он презирает себя. Презирает, потому что совершил что-то ужасное, чего он не в силах забыть. — Керис вспомнила кошку, вспомнила безумный страх животного. — Проклятие, не может он быть обычным человеком». Девушка повернулась и двинулась вверх по склону к лагерю. Ее сердце колотилось так быстро, что лошадь бы не выдержала, а чувства перепутались, как кудель на прялке. Самым ужасным было воспоминание о том, что она прочла в этих черных глазах. Желание. Желание мужчины, держащего в объятиях женщину... Впервые в жизни Керис видела в ком-то потребность в себе — потребность, не идущую ни в какое сравнение со случайной похотью, — и видела ее в глазах мужчины, одно присутствие которого заставляло ее съеживаться от страха. — Эй, Кейлен, — неожиданно раздался сзади голос Даврона, — ты леувидица? Керис обернулась на ходу, удивленная жизнерадостностью его тона, — и замерла на месте. Даврон стоял там, где она оставила его, и показывал на расстилающуюся впереди равнину. Туман разошелся совсем, и поток леу стал отчетливо виден. Керис задохнулась, ошеломленная. Она так много слышала о потоках леу, о том, как они ужасны, как опасны. Но почему никто не сказал ей, как потрясающе они красивы? Даже изображение на карте тромплери не подготовило девушку к подобному великолепию. — Э-э... да, — ответила она. — Похоже, я способна видеть леу. ГЛАВА 10 Да не убоитесь вы Владыки Карасмы на путях Постоянств, ибо бессилен он перед Создателем, и вера ваша охранит вас, как стена. Но страшитесь Разрушителя во владениях его, ибо земля дрожит под его стопами, а Создатель не может услышать ваши молитвы. Книга Посвященных, IV: 8: 9–10 (Посвященный Фесса) Даврон нырнул в палатку Скоу. Меченый лежал, опираясь на скатанный спальный мешок, а Мелдор разматывал бинты на его ноге и одновременно отчитывал: — Конечно, нога будет болеть, если ты начнешь бегать и размахивать пикой в погоне за саблезубами... — Это был боевой топор, — вежливо поправил его Скоу. — И не саблезубы, а каменные леопарды. К тому же, благодаря Керис Керевен, мне не пришлось так уж много бегать. — Что ж, не могу же я знать все подробности. Я ведь, в конце концов, слепой. Даврон, как, на твой взгляд, идут дела? Даврон с сомнением посмотрел на заживающую кожу на ноге: — Выглядит отвратительно. Мелдор, по-видимому, счел такую оценку признаком быстрого выздоровления и с удовлетворенным кивком принялся наносить мазь на шелушащуюся кожу. Даврон бесстрастно следил за его действиями, потом сказал: — Ты был прав. Она дочь Пирса Кейлена. — Конечно, — безмятежно протянул Мелдор. — Достаточно было на нее взглянуть, чтобы понять: это не какая-то служанка, укравшая пару переправных лошадей, когда ее хозяин умер. — Проклятие Хаосу, Мелдор, — проворчал Даврон, — хотел бы я знать, каким образом ты умудряешься так много увидеть, когда не видишь ничего. Мелдор выпрямился и повернулся к проводнику. Его глаза могли быть слепы, но впечатление было такое, будто он бросил на Даврона пронизывающий взгляд. — Может быть, дело не в том, что я вижу так много, а в том, что ты видишь удивительно мало. Даврон, ты так погрузился в собственное несчастье, что разучился смотреть. Вокруг тебя — другие люди со своими переживаниями, своими несчастьями. Суди людей по тому, что они собой представляют, не распространяя на них свой жизненный опыт. Не каждая женщина — Алисс Флерийская, не каждый картограф — Керевен Деверли, не каждый наставник руководствуется одной и той же Священной Книгой. — Ты хотел бы, чтобы я всем доверял — в том числе Керис Кейлен? — Я хотел бы, чтобы ты руководствовался разумом, а не желчностью. Но довольно, я совсем не хочу с тобой спорить, мой друг. У нас и так хватает проблем. Расскажи мне о Керис. — Она призналась в том, кто она такая. Проблема в другом — что она здесь делает? Почему отправилась на станцию Пикля? — Ее отец и правда там погиб, — заметил Скоу. — И она рискует жизнью, чтобы взглянуть на его могилу? Которой, кстати, теперь уже не найти... У девушки больше здравого смысла. Нет, есть какая-то другая причина, но какая? И это говорит не моя желчность, Мелдор. — Так ты думаешь, что она знает о карте тромплери, — сказал Мелдор. Это было утверждение, а не вопрос. — Похоже, что так. — Мы не знаем наверняка, что Пирс Кейлен ею завладел, — вмешался Скоу. — Ну, иначе все было бы уж слишком большим совпадением, — ответил Даврон. — Конечно, карта у него была. У кого она теперь — вот в чем вопрос. — Ну, у девочки ее определенно нет... Ох! Больно! — Прости, — откликнулся Мелдор. — Нет, карты у нее быть не может — поэтому- то она и отправилась на станцию. Но девушка знает о карте и хочет ее заполучить. Но почему она выбрала себе такое имя: Керевен? — В этой молодой особе скрывается много такого, чего не видно на первый взгляд, — согласился Даврон. — Что-то подсказывает мне, что ей известно больше, чем следует. О нас, я хочу сказать. Она... она может оказаться опасной. — Она спрашивала меня о Звезде Надежды, — сказал Скоу. Даврон бросил на него заинтересованный взгляд: — Вот как? — А, ерунда, — отмахнулся Мелдор. — Она дочь картографа — конечно, она слышала о Звезде Надежды. Это не означает, что ей известна хотя бы часть правды. — Он закончил бинтовать ногу Скоу и ловко завязал кончики бинта. — Впрочем, за ней нужно присматривать, Даврон. Нам не нужны дополнительные осложнения. — Старик поднялся и повернулся к проводнику. Его глаза оставались, конечно, незрячими, но впечатление того, что он все улавливает, сохранялось. — Воспользуйся ею, если понадобится. Если девушка знает о карте больше нас, нужно добыть эту информацию. Даврон кивнул: — Конечно. — Он перевел взгляд на Скоу. — Ты в порядке? Нам пора отправляться. Скоу поднялся на ноги; Даврон двинулся к выходу из палатки и, обернувшись, сказал: — Кстати, она леувидица. — Естественно, — откликнулся Мелдор, — я никогда в этом и не сомневался. Когда проводник вышел, Мелдор тихо сказал Скоу: — Назревают события, Скоу. Эта девушка — катализатор и непременно привлечет внимание Владыки Карасмы. Будь начеку. Он не уточнил, что именно имеет в виду, но Скоу его, казалось, понял. — Ты с Давроном был суров, — сказал он Мелдору. — И все же не так суров, как он сам по отношению к себе. Ему никогда не оправдаться, Скоу, и он всегда это знал, так что ищет способ загладить вину. Но даже если он найдет искупление, ничто ему не поможет, пока он сам себя не простит, а столь гордому человеку, каким Даврон был когда-то, подобное дается труднее всего. Керис, Портрон и Берейн стояли на склоне холма, глядя на поток леу. Керис всегда мечтала оказаться леувидицей, но теперь, когда она стояла рядом с потоком леу и смотрела на него, ее не так уж радовали преимущества, которые давала такая способность. Когда ей наконец удалось оторвать взгляд от леу и оглянуться, она обнаружила, что позади Гравал, Корриан и Квирк сворачивают лагерь, совершенно не представляя себе великолепия кипящей полосы цвета и сияния, которая являлась потоком леу. — Они, бедняги, не леувидцы, — печально сказал Портрон. Ему уже случалось видеть потоки леу раньше, но разворачивавшийся сейчас перед ними вид явно не потерял для него своей привлекательности. Портрон стоял рядом с Керис и растерянно бормотал: — Подумать только, такая красота — и порождение сил зла! Трудно поверить, что Создатель не участвовал в творении леу. Керис перестала смотреть на Квирка и остальных и снова повернулась к потоку. — Почему они не могут видеть леу? — спросила она. Вопрос был, конечно, риторическим: никто не знал, почему одни люди рождались леувидцами, а другие — нет; известно было только, что эта способность чаше всего передается по наследству. — Такова воля Создателя, — ответил Портрон. Рядом с ними Берейн стоял, как деревенский дурачок, открыв рот и уронив руки, совершенно потрясенный; единственное, что он сумел выдавить из себя, было: — Сила... Божественный Создатель, какая в этом сила! Немного погодя к Керис подошел Квирк. Лицо его было серым; девушке он почему-то напомнил недожаренного цыпленка. — Э-э... Вы, как я понимаю, смотрите на поток леу. — Керис кивнула. — А я... я ничего не вижу. Просто полоса тумана, как бывает прохладным утром на берегу реки. — Квирк, как всегда, сопровождал слова нервными жестами: дергал себя за волосы, жевал губу, постоянно прочищал горло. Наконец он жалобно попросил девушку: — Керис, не могла бы ты рассказать, что видишь? Если, конечно, тебе не слишком трудно... Выполнить такую просьбу было труднее, чем она предполагала. Керис никак не могла найти слов, чтобы описать нечто столь чуждое и ни на что не похожее. — Немного напоминает ленту, — начала она наконец, — извивающуюся по земле. В некоторых местах она перекручена, в других смята, кое-где гладкая, как шелк. В ширину поток шагов двести и тянется в обоих направлениях, так что конца ему не видно. Обойти его невозможно. — Да, но все-таки — как он выглядит? — настаивал Квирк. — Если бы ты рассказала мне... Керис задумалась над тем, как описать то, что видит. Лента перед ней не двигалась — по крайней мере так казалось. Керис решила, что если поток и меняет место, происходит это незаметно. Впрочем, внутри ткань ленты менялась непрерывно. Голубые, пурпурные, красные оттенки сверкали, сливались, текли. В некоторых местах они словно поднимались над поверхностью ленты волнами, но тут же рассыпались в пену или исчезали в водоворотах цвета; кое-где поток казался спокойным и плавным. Воздух над потоком тоже был окрашен, образуя туннель полупрозрачного тумана, розового, кремового, золотистого. Паутинки оттенков кружились, извивались, сплетались, устремлялись вниз, взлетали вверх — словно капризный ветерок играл полотнищами невесомой дымки. Огненные шары разлетались в стороны и исчезали в пустоте. Фонтаны разноцветных искр взлетали и, мерцая, гасли в воздухе. Никакие слова не могли описать потока леу. В конце концов Керис сказала просто: — Это лента движущихся оттенков цвета. Очень красивая и довольно... странная. Чуждая. Керис помолчала, пытаясь разобраться в том, что же действительно видит. «Ведь ничто из этого не является реальным», — подумала она. Не было ни ветерка, ни волн, ни меняющейся ленты оттенков. Она поняла бы это, даже не зная ничего о потоках леу. То, что представлялось их глазам, было энергией, не материей — неуправляемой энергией, полем магической силы. Эти искры не обжигали, огненные шары, взрываясь, никого бы не убили, однако они оставались опасными, поскольку являлись проявлением леу, а сила леу была смертоносна. Леу была угрозой леувидцам и не леувидцам без разбора, она была непредсказуема. — Я вижу перед собой магию, Квирк, — сказала Керис, — и она пугает меня, хоть и соблазняет своей красотой. — Меня-то она точно пугает, — печально сказал Квирк, — и к тому же я ничего не вижу. Этим утром мне предстоит въехать в поток, и что-то думается мне, что выеду я из него не таким, каким был... — Квирк повернулся и, волоча ноги, пошел к своей полуразобранной палатке. Берейн посмотрел ему вслед, повернулся к Керис и сказал достаточно громко, чтобы Квирк услышал: — До чего же он побледнел от страха, этот трусишка! О чем он думал, когда присоединялся к нашему товариществу? Он хоть знает, что нам предстоит проделать весь путь до Восьмого Постоянства, или настолько безмозглый, что перепутал место назначения? Мелдор, бесшумно приблизившийся к ним, услышал слова Берейна и обрушился на него с неожиданной яростью: — Самые смелые люди — это те, кто чувствует страх, но все равно действует. Запомни: этот мальчик решил совершить далекое паломничество, зная, что он не леувидец, что ему предстоит пересечь десятки потоков леу и что при каждой переправе он может стать меченым. Разве это не храбрость? Не достойнее ли такой человек твоего высокого положения, Берейн Валмирский, чем ты, унаследовавший его лишь по праву рождения? — Мелдор отошел от Керис и Берейна, двигаясь с уверенностью зрячего человека, оставив их обоих в растерянности. Это был первый случай, когда старик проявил гнев по отношению к кому-нибудь, и слова его ранили, как хорошо отточенный клинок. Берейна передернуло, но он, ничего не говоря, двинулся к лагерю и начал разбирать свою палатку. Керис взглянула на Скоу, который, прихрамывая, подошел к ней. — Ошибусь ли я, — задумчиво сказала девушка, — если предположу, что Мелдора раздражает, когда один из Благородных поступает подло, потому что он сам происходит из знати? Скоу улыбнулся ей, но не подтвердил ее догадку. — У меня еще не было случая сказать тебе, как восхищен я тем, что ты сделала с Дикими. Ты проявила и смелость, и здравый смысл. Даврон сказал мне, что ты дочь Пирса Кейлена, так что, наверное, удивляться тут нечему. Твой отец был одним из лучших исследователей Неустойчивости и, несомненно, величайшим картографом, ну разве что за исключением Деверли. Его всем будет очень не хватать. — Спасибо. Только передай мастеру Сторре, что он слишком много говорит. Я не хочу, чтобы весь свет знал, кто я такая. — Почему же? Пирс был замечательным человеком. — Может быть, потому, что я хочу быть самой собой, а не просто дочерью Пирса-картографа. Может быть, потому, что не хочу, чтобы все знали: я та самая девушка, которая бросила Шейли, свою мать, умирающей. Скоу кивнул: — В какой-то мере я тебя понимаю. У себя дома я был только Сэмми, сынок Томала Скоубриджа. Мой папаша был всегда героем, знаешь ли, а я просто мальчишкой, который ему и в подметки не годился. Никто не замечал меня, когда рядом был папаша. Что ж, хотя бы этому пришел конец, когда я стал меченым, — добавил Скоу с грустной улыбкой. — Теперь уж никто не может меня не заметить. Однако я не думаю, что Даврон станет всем рассказывать, кто ты такая. Как ты, может быть, заметила, он на сплетника и болтуна не похож, скорее уж он молчун. — Скоу подмигнул Керис своим огромным глазом, полным добродушного юмора. «Мне он нравится», — решила девушка и задумалась о том, почему Скоу дружит с таким человеком, как Даврон Сторре. По дороге к Танцующему Керис размышляла о странностях товарищества, к которому присоединилась. Годы, проведенные ею в лавке, когда она подслушивала разговоры взрослых, научили Керис разбираться в человеческих слабостях и судить о людях, но ее теперешние спутники ставили девушку в тупик. Почему то ли к Мелдору, то ли к Даврону — а может быть, к Скоу? — остальные двое обращались как к маркграфу? Что имел в виду Даврон, когда спросил ее: «Что ты знаешь о нас?» Каким образом они использовали леу, чтобы освободить Скоу от хватки желчевика? Если один из них — Благородный, почему он путешествует без слуг, в компании простолюдинов? Как удается Мелдору «видеть» так много, раз он слеп? Его способности казались слишком сверхъестественными, чтобы их можно было объяснить тонким слухом, обонянием и осязанием. И почему Мелдор, Даврон и Скоу так часто и подолгу совещаются? Не требовалось особой проницательности, чтобы заметить: что-то их тревожит, и тревожит сильно. Керис подумала, что Берейна она понимает прекрасно: он был просто надутым дураком, решившим, что ему понравится играть в простого человека, и обнаружившим, что удовольствия в этом немного. Он, впрочем, выдержит роль, а потом, вернувшись домой, будет их всех высмеивать. Любой его рассказ о паломничестве будет кончаться тем, какой он герой и какие недотепы остальные. Портрон, Квирк и Корриан были скорее всего именно теми, за кого себя выдавали, но как в эту компанию затесался Гравал? Торговец, которому во всем не везет? Он представлялся таким неумелым, таким нелепым: ехал на лошади, которой не мог управлять, натыкался на людей, все ронял, постоянно спотыкался. Это должно было бы выглядеть клоунадой, но почему- то совсем не казалось смешным. Стоило Гравалу оказаться рядом с Керис, и она напрягалась, словно ожидая, что тот обольет ее чем-то или наступит на ногу. И подобные ощущения испытывала не только она: все члены товарищества, даже Портрон, старались избегать Гравала, хотя Керис видела, что наставник испытывает при этом угрызения совести. Сама она испытывала к Гравалу жалость, однако предпочитала сочувствовать ему на расстоянии. Пока они ехали вдоль Танцующего, высматривая подходящее для переправы место, Керис все время бросала взгляды на Даврона на его прекрасной переправной лошади: она теперь ясно видела, что проводник скрывает свои чувства и вину. Что же все-таки с ним такое, раз одного взгляда на него Керис достаточно, чтобы так остро ощутить власть Разрушителя? Что могло превратить такого человека — несомненно, умелого и знающего, привлекательного внешне, уверенного в себе, как и подобает Благородному, — в презирающего себя отшельника? Он был самой большой загадкой из всех, и девушка совсем не была уверена, что хочет знать разгадку. Иногда ясность создает свои проблемы... Портрон заметил, что Керис следит за проводником, и сказал, подмигнув: — Ах, девонька, почему бы тебе не ехать рядом с ним? Красавчик наверняка расскажет тебе более интересные вещи, чем я. Инстинкт говорил Керис, что эту идею нужно немедленно отвергнуть, но Даврон повернул лошадь ближе к потоку леу, и любопытство пересилило в девушке нежелание оказаться в его компании. Она подхлестнула Игрейну, чтобы тоже приблизиться к потоку. — Я хотела бы больше узнать о потоках леу, — сказала она без предисловия. — Не объяснишь ли ты мне, что означают разные оттенки? На мгновение Керис показалось, что Даврон откажется: ее это не удивило бы. Вместо этого он пристально посмотрел на нее и пожал плечами. — Почему бы и нет? — Он вытянул руку в сторону потока. — Сейчас цвет бледнеет, но все-таки недостаточно для безопасной переправы. Мы проедем еще немного дальше, и я объясню тебе, что нужно искать. Урок оказался трудным. Для опытного путешественника каждое легкое изменение цвета имело определенное значение, и игру оттенков в воздухе он мог читать, как открытую книгу; однако освоить эту грамоту было нелегко, поскольку различий существовали тысячи. — Вон видишь спиральное завихрение? — спросил Даврон. — Когда спираль закручивается туже, вся энергия концентрируется в одном месте, и окрестности становятся безопасными. Проблема только в том, что ты никогда не знаешь, когда спираль станет слишком тугой, а тогда она раскручивается со страшной силой. При этом сотрясается земля, а все, кто оказывается рядом, чаще всего гибнут. — Ты видел такое? — Однажды, когда я был много, много моложе. Меня назначили в охранный отряд. Проводник ошибся, и мы оказались слишком близко к месту взрыва. К счастью, никто не пострадал. — Даврон улыбнулся своим воспоминаниям. — Я был ближе всех, меня захватило обратным током воздуха, и он сорвал с меня одежду. Я неожиданно оказался голышом перед компанией хихикающих молодых женщин. Мне было тогда семнадцать, и унижение казалось ужасным. Мне пришлось ловить свои рубашку и штаны, которые крутил вихрь леу. Некоторые проводники все еще вспоминают о том происшествии, когда хотят осадить меня, мерзавцы. — Даврон снова улыбнулся, и Керис поразилась тому, как изменилось при этом его лицо: он не просто стал моложе, он выглядел по-настоящему человечным. Даврон показал на темное пятно в потоке леу: — Видишь полосу темно-лилового цвета? Она говорит о полной неустойчивости, где может случиться все, что угодно. Такие места нужно обходить любой ценой, если только над пятном силовые линии не образуют восьмерку. Восьмерка обладает чрезвычайно сдерживающим влиянием на леу... Приняв решение учить Керис, Даврон не стал ее особенно обнадеживать. Когда девушка пожаловалась, что не улавливает различия между тонкими оттенками цвета, он резко бросил: — Нужны годы, чтобы научиться выбирать место переправы. Сегодня ты не узнаешь и сотой доли того, что для этого нужно. Даже человек с опытом твоего отца может иногда ошибаться: леу — владения Разрушителя, а не наши. Керис поежилась. — Боишься, Кейлен? — Да, — признала она. — А ты разве нет? Керис искоса взглянула на Даврона и поразилась той боли, которая отразилась в его глазах, — нестерпимой мучительной боли, словно разрывающей на части его душу. По сравнению с тем, что она заметила, ответ Даврона прозвучал прозаически, хоть и поразил Керис: — За себя? Ничуть. Леу... соблазняет. Я предвкушаю соприкосновение с ней. — Он испытующе посмотрел на девушку. — Не смущает тебя такой честный ответ, Керис? Она ничего не ответила. Все ее страхи вновь нахлынули на нее. — Что ж, — продолжал Даврон, — если это может тебя утешить, я все-таки боюсь леу — боюсь за тех, кого сопровождаю. Моя работа — доставить всех до места, доставить как можно быстрее в целости и сохранности, не мечеными. При одной поездке из четырех мне это не удается: или кто-то все же становится меченым, или кого-то губят Дикие или Приспешники, а то и выброс леу — она ведь непредсказуема. Бывают и вовсе глупые несчастные случаи — вроде падения с лошади. При одной поездке из четырех, Керис, я теряю кого-нибудь, за кого отвечаю. Да, я боюсь потоков леу. Керис почувствовала желание чем-то его утешить. — Кому-нибудь другому удается избежать такого? — спросила она. — На твой вопрос могу ответить я, — сказал незаметно поравнявшийся с ними Мелдор. — Безусловно, нет. — Только разве есть в этом утешение тем, кто погиб или стал меченым, находясь под моим присмотром? — ровным голосом сказал Даврон. Дальше они ехали в молчании. Керис нервно поглядывала вокруг и мечтала о том, чтобы переправа поскорее осталась позади. Впрочем, она не чувствовала, чтобы от потока леу исходило зло. Опасность — да, но не ощущение скверны, как это было рядом с желчевиком. Поток леу был средоточием силы, а не вреда, Керис в этом не сомневалась. Но разве церковь не учит, что потоки леу — трещины в мироздании, сквозь которые в мир проникает проклятие Разрушителя? Неожиданно Даврон сказал: — Керевен — имя талантливого картографа. Ты знала об этом, когда выбирала себе псевдоним? Керис вздрогнула и ответила чересчур поспешно: — Никогда о нем не слышала. — Керевен Деверли. Его уже нет в живых, — продолжал Даврон. — Он делал карты южной части Неустойчивости. Деверли был даже лучшим картографом, чем твой отец, мне кажется. — Проводник натянул поводья и стал внимательно рассматривать леу; больше о Деверли он, к облегчению Керис, не упоминал. — Пожалуй, это место нам подойдет. Видишь: леу обрела мягкий голубой оттенок, поверхность кажется плоской, а движение — плавным. Общий рисунок явно не содержит агрессии. Ток энергии в воздухе замедлился... Да, думаю, мы не найдем лучшего места для переправы. — Он повернулся к Мелдору, который тоже остановил коня и терпеливо ждал решения проводника. — Как тебе кажется? Мелдор продолжал неподвижно сидеть в седле, глядя вперед незрячими глазами, словно исследуя поток леу какими-то другими органами чувств. Его рот слегка приоткрылся, голова склонилась набок, как будто он прислушивался; иногда Мелдор глубоко втягивал в себя воздух. — Нехороший это поток, — сказал он Даврону своим глубоким аристократическим голосом. — Множество мелких возмущений и сдерживаемой злобы: такое впечатление, что здесь недавно побывал Карасма. Мне это не нравится... Но здесь, похоже, и правда все спокойно, так что если выбирать из нескольких зол наименьшее... Однако в потоке чувствуется скрытое напряжение, Даврон. Будь осторожен. — Давай попробуем. Все остальные остаются на месте, — распорядился Даврон. Они с Мелдором без малейшего колебания направили коней в поток, оставив вьючных животных на берегу. — Что происходит? — обратился к Керис Квирк через несколько секунд. — Ты видишь Даврона и Мелдора? — А ты разве нет? — Туман слишком густой, — покачал он головой. — Они едут медленно, выбирая дорогу. Даврон впереди и все время осматривается — наверное, оценивает цвета потока. Квирк посмотрел в том направлении, куда показала Керис, и заерзал в седле. Остальные собрались вокруг, но почти никто не разговаривал. Напряжение все росло: каждый знал, что в течение ближайшего часа может погибнуть. Бесполезно было говорить себе, что большинство товариществ благополучно совершает переправы, что немногие паломники становятся мечеными и еще меньше их гибнет. Путники выстроились на берегу лицом к потоку леу; они чувствовали его магическое влияние, понимали, что едва ли в этих местах Создатель услышит их молитвы, и страх пробирал их до самых костей. «Я леувидица, — думала Керис. — Я не могу стать меченой, но все равно до чего же страшно... Насколько хуже должно быть тем, кто не видит леу...» — Давайте совершим кинезис, — предложил Портрон, соскочил на землю и преклонил колено. — Думаю, сейчас подойдет Благоговение, — таков был второй из совершаемых ежедневно обрядов. — Какой в этом смысл? — проворчал Берейн. — Священные Книги говорят, что Создатель не видит нас в Неустойчивости. — Однако когда остальные друг за другом начали спешиваться и принимать предписанную позу — опустились на левое колено и прижали к груди правую руку, — он последовал их примеру. Даже Скоу начал совершать кинезис: рука от сердца ко лбу, что должно показать чистоту мыслей; обе руки на правое колено, демонстрируя благочестие; лбом коснуться колена, показывая благоговение согнуть пальцы в жесте покорности... Впрочем, Керис заметила, что при этом Скоу ни на мгновение не отрывал взгляда от потока леу. Он страдает еще больше остальных нелеувидцев, поняла девушка: он не видит того, что происходит с Давроном и Мелдором, как и Квирк, Корриан и Гравал, а ведь Даврон — его друг, да и Мелдор, возможно, тоже... — Пока все хорошо, — шепотом сказала ему девушка (правый указательный палец к уху, демонстрация готовности внимать слову Создателя...). — Они достигли другого берега, и, насколько я могу судить, ничего не случилось. Скоу благодарно улыбнулся. Через несколько минут Даврон вернулся, но уже без Мелдора. — Все в порядке, — сказал он. — Давайте двигаться. Корриан, ты первая. Веди своих коней в поводу — нельзя переправляться через поток леу верхом, если только у тебя не специально обученная лошадь. Корриан, кряхтя, спешилась. — Проклятие на этих вонючек, — проворчала она. — Раньше, когда у меня так болели все косточки, я всегда находила себе подходящее животное, чтобы прокатиться. — С ухмылкой она повернулась к Даврону. — Ну, веди меня, парень. Они двинулись через поток; Корриан все время спотыкалась, но изо всех сил старалась не отставать. Зубы женщины сжимали черенок трубки, но табака в ней не было — верный признак того, что Корриан вне себя от волнения. Минуты ползли за минутами; Портрон продолжал молитвы, но остальные один за другим прекращали кинезис, глядя на поток леу. Квирк принялся грызть ногти, и Берейн с отвращением посмотрел на него. Когда Корриан благополучно достигла другого берега, Даврон вернулся и забрал Гравала. С леу все еще не происходило ничего необычного, и если проводник и чувствовал напряжение, он не позволял ему отразиться у себя на лице. За Гравалом переправился Портрон, потом Скоу. Берейн казался спокойным и уверенным в себе. Квирк же от беспокойства чуть ли не выворачивался наизнанку. «Лучше было Даврону перевести его первым, — подумала Керис. — Должно быть, он просто не понимает, до чего бедняга испуган». «Квирк напоминает мне меня самого в юности», — сказал как-то Скоу. Того Скоу, крестьянского мальчишку, который был так не уверен в себе, что сомневался в возможности ответной любви девушки, в, которую влюбился... Квирк был неумелый и неуклюжий, лишенный внутреннего чувства собственной ценности. Пирс однажды заметил, что подобные люди особенно легко становятся жертвами Разрушителя. У них не было ничего, что давало бы им силу сопротивляться нападению леу. Керис пронзило чувство трагической неизбежности. Квирк станет меченым, и никто из них ничем не может ему помочь. Берейн усмехнулся, когда следующим Даврон выбрал Квирка. — Не намочи штанишки, мой мальчик, — бросил он вслед. Керис усомнилась, слышал ли его Квирк. На лице несчастного, когда он вступил в поток, ведя в поводу своего коня и одного из мулов Берейна, было написано ужасное страдание. Керис невольно сделала кинезис, отвращающий невезение. Однако Даврон был прав: Создатель не откликался на молитвы, совершаемые в Неустойчивости. Сейчас он определенно ничего не видел и не слышал. Когда Даврон и Квирк были на середине потока, у них под ногами провалилась земля. — Назад! — закричал Даврон, — Брось животных! — Сам он все еще был верхом и теперь развернул коня, не обращая внимания на разлетающуюся землю и камни, с намерением схватить Квирка и перекинуть через седло впереди себя. Но Квирк отскочил от него, не обращая внимания на команду. Повод своей лошади он выпустил, но все еще продолжал успокаивать вьючного мула: ведь тот принадлежал Берейну. — Брось его! — рявкнул Даврон. И все равно Квирк продолжал цепляться за повод. «Будь ты проклят, Берейн! — с пересохшим ртом подумала Керис. — Это твоих рук дело!» Что-то словно вырастало на пути Даврона и Квирка: это были скалы, вылезающие из-под почвы, как огромные грибы. Разлетающиеся от них камни сбили с ног Квирка и сбросили Даврона на землю. Его переправная лошадь поскакала назад, к Берейну и Керис. В воздухе взвихрилась волна яркого цвета: лиловый, глубокий лиловый, перемешанный с индиго. Она мгновенно поглотила Квирка, потом растаяла, как облачко пара из кипящего чайника. Даврон неподвижно лежал на земле. Не задумываясь, Керис схватила Берейна за руку. — Пошли! — крикнула она. — Мы к ним ближе остальных! Нужно помочь. Берейн упирался: — Ты спятила! Я не собираюсь рисковать головой ради идиота, готового умереть за какого-то вьючного мула. Да у него мозги меченые! Керис выпустила его руку, сорвала со спины лук и натянула тетиву. — Ну так кто из вас больший трус? — яростно спросила она, ныряя в поток леу. Теперь она ощутила скверну. Разрушительная леу охватила ее, пропитала ее, казалось, насквозь. Зловоние, опасность, сила — все смешалось неразделимо. Земля под ногами все еще колебалась; каменные пальцы продолжали расти все выше. Скалы были ярко-желтыми, как те каменные леопарды, что напали на них на рассвете. Керис спотыкалась на бегу, смутно осознавая, что Берейн — подстегнутый обвинением в трусости — все же следует за ней. Девушка сначала оказалась рядом с Квирком, наклонилась к нему, но замерла в ужасе. Существо перед ней больше не было Квирком. Изменения уже начались: он стал меченым. У Керис возникло впечатление игры цвета на коже, которая уже не была кожей, чего-то зеленого, испещренного узорами нарисованных глаз, морды ящерицы на еще человеческой голове. Квирк был наполовину засыпан землей, и тело его извивалось, словно завязываясь в узлы. Человек менялся на глазах Керис; изменение было кошмарным. И Квирк визжал, непрерывно визжал от боли. Керис, шатаясь, дошла до Даврона. Он уже сумел привстать, но тут на них с Керис обрушился фонтан земли, и девушке пришлось опустить голову, чтобы защитить глаза. — Проклятый идиот... — с болью выдохнул Даврон, и Керис не поняла, относились ли эти слова к нему самому или к Квирку. Девушка обернулась, чтобы попросить Берейна помочь ей поднять Даврона, считая, что тот где-то совсем рядом. Но Берейн оказался в нескольких шагах позади; он неподвижно стоял в озерце желтого света. Полосы цвета охры обвивали его, струились вокруг. Однако Берейн не казался испуганным; на его лице играла циничная полуулыбка, словно он прислушивается к чьим-то словам, которым не вполне верит, но которые находит забавными. Эта картина заставила Керис испытать леденящий холод. Она снова повернулась к Даврону; тот смотрел мимо нее — на Берейна. — О мерзость... — прошептал проводник. — Разрушитель! — Даврон поднялся на ноги, опираясь на Керис. — Кейлен, ты сейчас дорого заплатишь за свою глупость, за то, что последовала за нами в поток. — Он схватил девушку за плечи и повернул лицом к себе. Пальцы его больно впились в ее тело. Даже сквозь ткань рукава она почувствовала неприятное жжение там, где он ее касался, но думать об этом было некогда. В глазах, смотревших на нее, не было гнева, как ожидала Керис. В них был страх, нет, что-то большее, чем страх, что-то более абсолютное. И боялся он за нее, не за себя. Даврону пришлось сделать глубокий вдох, прежде чем он смог продолжить: — Беги отсюда, если еще сможешь. Если не удастся, не посрами своего отца. А теперь иди! — Он подтолкнул Керис туда, где остались ее лошади, к безопасности, а сам повернулся к Берейну. — Берейн Валмирский! — крикнул он. — Помни: он не имеет власти над тобой, пока ты сам ее ему не дашь! Керис попыталась убежать, но земля под ней снова всколыхнулась, и девушка растянулась ничком. Берейн повернулся и одарил их с Давроном улыбкой. — Я знаю, — протянул он. — Он только что мне это объяснил. Керис делала отчаянные попытки подняться, но земля не желала оставаться неподвижной. — Цена — твоя душа! — услышала она голос Даврона. — И это я знаю тоже. Но зачем душа тому, кого ждет вечная жизнь? Он предлагает мне все, чего я всегда жаждал, — абсолютно все, Сторре! — Приспешники все же могут умереть, Берейн. Бессмертие избавит тебя от болезней и старости, но не от ран и несчастных случаев. Керис подумала, что никогда не видела ничего более ужасного, чем улыбка, с которой Берейн посмотрел на проводника: в ней не было ничего человеческого. Даврон протянул руку, ухватил Керис за куртку и рывком поднял на ноги. — Керис, пожалуйста, попытайся, — прошептал он: Даврон умолял ее бежать, подталкивал, не глядя на девушку. Она рванулась прочь, но не успела сделать и шага. Что-то мчалось к ним обоим, взрывая землю там, где извивался поток леу. Тварь была огромной, отдаленно напоминающей насекомое и непередаваемо ужасной. Она кинулась на людей с такой скоростью, что Керис не успела выхватить нож. Она бросила посох и лук и отскочила вправо; Даврон метнулся влево. Он двигался быстрее, чем Керис могла себе вообразить, быстрее даже, чем ее отец. Еще прежде, чем Керис вскочила на ноги, в обеих его руках оказались метательные ножи; один из них ударил тварь в глаз, другой вонзился в горло. Огромное щупальце хлестнуло Даврона по груди; оно было усажено шипами размером с кисть руки человека. Ужасные острия разорвали рубашку и глубоко рассекли плоть. Керис какой-то частью сознания отметила, что на Давроне надет амулет, скрытый раньше рубашкой. Девушка заметила изображенный на амулете символ и с ужасом узнала его, но думать о том, что все это значит, у нее не было времени. Ей наконец удалось вытащить собственный нож. На этот раз никаких трудностей с тем, чтобы верно определить расстояние, не было: тварь нависала над ней как скала. Керис метнула нож в горло чудовища. Оно пошатнулось и рухнуло, хотя убили его скорее всего ножи Даврона; удар Керис был уже лишним. Даврон схватил Керис за руку и дернул в сторону: сама она никак не могла сообразить, в какую сторону отскочить. — Типичные проклятые женские штучки, — прорычал Даврон, оттащив девушку в безопасное место. — Вечно вы никак не можете сделать выбор. — Типичные проклятые мужские штучки, — бросила она в ответ. — Всегда-то вы так уверены, что знаете, как женщине будет лучше. — Впрочем, она была ужасно благодарна за помощь, и будь это кто-то другой, скорее всего кинулась бы ему на грудь и разрыдалась. Теперь же она просто с вызовом смотрела на Даврона и пыталась не думать об амулете, который тот носит. Пластинка вросла в плоть, стала его составной частью. На амулете был изображен косой крест, похожий на знак умножения, вписанный в восьмиугольник. Пародия на священный символ церковников... Крест нечестия, символ Разрушителя и его Приспешников. Керис оглянулась на Берейна, но тот куда-то исчез. — Проклятие, — снова пробормотал Даврон, безуспешно пытаясь остановить кровь, сочившуюся из глубоких царапин на груди. — Боюсь, тварь свалилась на бедного Квирка. Давай посмотрим. Они обошли огромную тушу, стараясь не думать о том, что могут обнаружить. — Далеко же приходится идти, — буркнул Даврон. Керис с трудом подавила желание коснуться его: перевязать раны и одновременно найти себе поддержку в другом человеческом существе. «Помни об амулете, дура!» — одернула она себя. Квирк все-таки не был раздавлен. Он даже казался невредимым — если перед ними был Квирк. Керис с трудом убедила себя в том, что этот... это существо действительно знакомый ей нервный юнец из Драмлина. Он еще не пришел полностью в сознание — к счастью. Ему потребуется время, чтобы понять, чем он стал, и Керис сомневалась, что сейчас он был бы в силах это сделать. Квирк нагишом лежал на боку. То, что оказалось с ним сделано, было результатом продуманного дьявольского плана. Кем бы ни был тот, кто сделал Квирка меченым, он знал о нерешительности парня и превратил ее в телесную реальность. Квирк сохранил облик человека, но стал хамелеоном: теперь ему предстояло вечно подражать окружению, растворяться в нем, не имея собственного цвета, быть размытой, почти невидимой фигурой. Керис поспешно отвернулась; ее начало неудержимо рвать. — Прекрати, — сказал Даврон без всякого сочувствия. — Нам нужно вытащить его отсюда. — Лучше бы он умер... — Это не тебе решать. Керис открыла рот, чтобы сказать... она сама не знала, что хотела сказать. Внезапно рядом с ними возник незнакомец. Он стоял, обнимая за плечи Берейна, и увиденное заставило Керис задохнуться. Человек... нет, не человек. Бог. Высокий, нагой, величественный. Огромное тело, могучая личность. В нем было велико все — «отличное хозяйство», как, слышала Керис, говорили ее братец и его дружки. Он источал мужественность, пах мускусом, на коже его блестели капли пота. Она был великолепен. И абсолютно отвратителен. Керис хотелось зажмуриться, не видеть его, потому что она знала, кто перед ней. Это был Карасма — Разрушитель. ГЛАВА 11 Обитель Владыки Карасмы — лишь в истинном Хаосе в сердце леу, ибо лишь там находит он силу. Дабы расширить владения свои, должен Разрушитель обратить человечество в своих слуг. Да будут благословенны те леувидцы, кто противится его соблазнам; да будут прокляты те, кто склоняет шею под его ярмо. Книга Разрушения, XII: 23: 7–9 Керис никогда не приходило в голову, что возможно на самом деле увидеть Разрушителя. Он был персонажем полных ужаса преданий, чем-то неопределенным, сказочным существом, подобным — хотя и уступающим во всем — Создателю, а уж его- то никто не ожидал встретить. О Карасме Разрушителе повествовали Священные Книги: они изображали его принимающим человеческий облик, когда он пытался совратить с пути истинного Посвященных далекого прошлого. Но чтобы он явился живым людям в настоящем? Явился ей? Керис знала, что Разрушитель часто превращает леувидцев в своих Приспешников, но ей представлялось, будто это имеет вид какого-то космического сражения в умах тех, кто подвергается искушению. Личной встречи с Карасмой она никак не ожидала. И все же ни малейшего сомнения в том, кого она перед собой видит, у Керис не возникло: ни один человек не мог бы источать такой силы, не мог бы излучать такое абсолютное зло, не мог бы сиять таким соблазнительным светом... и не обнажил бы все ее слабости, бросив на девушку единственный взгляд. Ни один обычный мужчина не превратил бы ее в такой клубок сексуального влечения и омерзения. Даврон неподвижно стоял рядом с Керис, странно пассивный. Казалось, он не испытывает ни беспокойства, ни радости, — просто принимает случившееся как данность и признает, что смертному не дано скрыться от Разрушителя. И все же Керис достаточно хорошо знала Даврона, чтобы, когда он заговорил, уловить за размеренным и спокойным тоном странную настойчивость. Керис поняла, что каждое слово он выбирает с огромной тщательностью и что она поступит предусмотрительно, если будет слушать его очень внимательно. — Помни, Керис, — сказал Даврон, — что Разрушитель подчиняется Закону, управляющему вселенной. Он не может сам нас убить, он может лишь совратить нас или лишить существования. «Он имеет в виду — стереть, как если бы мы никогда не существовали, — поняла Керис. — Вычеркнуть из жизни, уничтожив наши души, заставить забыть о нас всех, кто нас когда-нибудь знал». Девушка поежилась. — В тебе живет Создатель, — продолжал Даврон, — и поэтому ты не можешь лишиться существования, если только сама не согласишься на это. Не может Разрушитель и поработить тебя, если только ты не предашься ему по доброй воле. Ему не нужно было объяснять девушке, что у Карасмы есть сотни способов заставить человека покориться его власти. Не нужно было предупреждать, что Разрушитель может послать по следам своей жертвы Диких или Приспешников, может воспользоваться энергией потока леу, — и все это будет смертоносным независимо от ее согласия. Пытки, подкуп, соблазны, угрозы, обман, ловушки — всем этим Карасма Разрушитель владел в совершенстве. — Да, — ответила Керис. Ее тон был сухим, но голос дрогнул. — Как я понимаю, Берейн не прислушался к твоим предостережениям. Разрушитель улыбнулся. — Берейн теперь мой. Мы заключили сделку и скрепили ее делом. — Он взглянул на стоящего рядом с ним юношу и бесстыдно улыбнулся, демонстрируя гордое обладание. — Берейну понравилась идея вечной молодости. У него такое великолепное тело, ему было невыносимо думать о том, как его изуродует старость. Карасма коснулся серебряного медальона с косым крестом в восьмиугольнике на груди; это было единственное, что нарушало его наготу. Одним движением пальцев он сотворил его копию и накинул цепочку на шею Берейну. Амулет на мгновение повис в воздухе, затем словно вплавился в плоть Благородного. Керис невольно бросила взгляд на амулет Даврона. Они были неразличимы. Девушка с трудом подавила тошноту: она стояла перед Разрушителем и двумя его Приспешниками... Берейн взглянул на Керис и Даврона со смесью надменности и вызова. Даврон не обратил никакого внимания на нового слугу Разрушителя, и Керис решила, что ей следует поступить так же. — Итак, — сказал Карасма, полностью переключая внимание на проводника, — мы снова встретились, мастер Сторре. — Да. — Даврон сохранял полную невозмутимость. «Что ж ему волноваться, — подумала Керис, — он ведь служит Разрушителю, служит Хаосу...» — Это было неизбежно, как мы оба знаем. Карасма кивнул: — Именно так. Но сегодня я занимаюсь не тобой. Время твоей службы еще не пришло, мастер проводник. Я выжидаю: мне нужен момент, когда эта служба причинит наибольший вред... Нет, сегодня мне нужна женщина, которая стоит с тобой рядом. Даврон слегка приподнял бровь. — Она? — спросил он, и пренебрежение в его голосе прозвучало как оскорбление. — Она достойна твоего внимания? — Даврон повернулся и посмотрел на Керис, словно видя ее в первый раз, потом слегка пожал плечами. — Мне это непонятно, но раз ты так считаешь, дело твое. Разрушителя это, казалось, позабавило. И тут Керис перестала замечать Даврона и Берейна, Квирка, все еще лежавшего у их ног, чудовище, которое они убили. Все они куда-то делись; остались только она сама и Разрушитель, глядящие друг на друга сквозь калейдоскоп меняющихся цветов. — Ты создана, чтобы служить мне, — сказал Карасма. — Сомневаюсь. — Во рту у Керис пересохло, язык не слушался. — Мастер Сторре служит мне, — продолжал Разрушитель. — Не жди от него помощи. Каковы твои самые заветные желания, Керис Кейлен из Кибблберри? Я могу выполнить их все в обмен на твою службу. Я могу дать тебе к тому же вечную жизнь и молодость. Назови сама, чего ты хочешь. — Нет ничего такого, ради чего я пожертвовала бы своей бессмертной душой. — Даже ради этого? — спросил Карасма и взмахнул рукой. Керис смотрела на лавку. Над дверью покачивалась вывеска «Карты Кейлена». Девушка приблизилась, открыла дверь и вошла. Все внутри было именно так, как она представляла себе в мечтах, даже после того как узнала, что все это невозможно. Перед Керис была лавка, хозяйкой которой она надеялась стать, где собиралась продавать карты, ею же составленные. Чертежные доски, ряды баночек с краской, линейки, кисти, перья... На стенах висели карты — ее карты. Девушка протянула руку, взяла одну и расстелила на прилавке. Карта оказалась превосходной и была подписана ее именем. Керис убрала руку, и свиток свернулся, скрыв от взгляда свои секреты. Сквозь открытую дверь Керис видела другую комнату, полную картографических инструментов. Повернув голову, она заглянула в кухню. Там, спиной к ней, стоял мужчина, протянув руки к огню очага. Керис ощутила порыв нежности и поняла, что этот незнакомец — ее муж. У ног мужчины играл на полу малыш. Ее сын — это Керис тоже знала. Ей хотелось войти в кухню, заговорить, заставить мужчину обернуться, чтобы рассмотреть его лицо, но ноги сами понесли ее к двери, ведущей во двор. Двор был опрятным и просторным. В конюшне виднелись повозки и прекрасные переправные лошади. Все это принадлежало ей... Мальчишка-конюх чистил верхового коня. Тоже ее... Керис повернулась и попыталась вновь войти в лавку. Но лавка исчезла. Снова существовали только Керис и Владыка Карасма. — Ты можешь все это получить, — промурлыкал тот. — Таково мое обещание, и обманывать при заключении сделки я не могу — иначе сделка окажется недействительной. Все твои мечты могут сбыться, Керис. Шесть месяцев в году ты можешь жить в Постоянстве и думать только о себе и своих желаниях; остальные шесть месяцев ты будешь исследовать Неустойчивость и служить мне. Подумай: все, о чем ты когда-либо мечтала, и за такую малую цену! Как совершенно верно сказал Берейн, какой прок от бессмертной души, если ты можешь жить вечно? Представь себе, Керис: ты получишь все, чего хотела... Девушка заставила себя возразить: — Не все, мне кажется. Я мечтаю о создании не простых карт, Владыка Карасма. Я хочу узнать секрет создания карт тромплери — а это как раз то, чего ты не осмелишься мне дать, потому что карта тромплери поможет людям победить Неустойчивость. Товарищества паломников и торговцы смогут находить слабые места в потоках леу, они смогут обнаруживать твоих Приспешников, смогут уберегаться от Диких. Тогда мало кто станет гибнуть в Неустойчивости, и больше людей станет ее пересекать, ослабляя тем самым твою власть. Те, которые не являются леувидцами, реже будут становиться мечеными, а леувидцы — Приспешниками. Люди увидят, где леу опасна, и станут избегать таких мест. Все это они увидят на своих картах... — Керис продолжала говорить, слишком испуганная, чтобы задуматься: не выбалтывает ли она то, что следовало бы скрыть. Разрушитель смотрел на Керис, и триумф в его глазах померк, когда каким-то невероятным образом он заглянул в разум девушки и удостоверился в ее правдивости. Карасма бросил на Керис разъяренный взгляд. На мгновение девушке показалось, что сейчас она умрет: он поразит ее, что бы ни говорили законы вселенной, — однако Разрушитель сдержал свой гнев, обуздал его холодной ненавистью. — И от этого тоже ты откажешься? — прошипел он и снова взмахнул рукой. Керис снова оказалась в лавке. На сей раз за прилавком кто-то стоял: Шейли... Ее мать, такая, какой она была до своей болезни, улыбающаяся, полная сил и жизнерадостности. Шейли, каким-то образом выздоровевшая и помолодевшая... — Моя мать умерла, — холодно сказала Керис. — Даже ты не можешь вернуть к жизни мертвых. — Ты оставила ее умирать, — поправил Керис Карасма, — и это было всего несколько дней назад. Шейли обманула тебя, когда сказала, что жить ей недолго. Она жива, хоть и становится все слабее. Даю тебе слово. Керис резко втянула воздух. — Откуда ты знаешь? — Оттуда же, откуда я знаю твое имя. Леу дает мне силу. Может быть, я и не могу устроить опустошение в Постоянстве, но видеть, что там происходит, я могу. И творить добро там тоже в моих силах — я могу вернуть здоровье твоей матери. — Если?.. — Если только ты станешь мне служить. — Нет. — Подумай как следует. И Керис думала. Шейли может остаться в живых. Может снова стать здоровой. И она, Керис, будет вправе опять высоко держать голову, освободится от вины, которая мучила ее с того момента, когда она покинула Кибблберри. Все было бы так легко... Она получила бы все, чего хотела. И разве в этом такой уж грех? Ведь она сделает так ради Шейли... Нет! Шейли не пожелала бы жизни такой ценой! — Нет, — сказала она Карасма. — Нет. Я не соглашусь даже ради жизни Шейли, даже ради умения делать карты тромплери. Не соглашусь, даже если бы ты мог оживить моего отца. Никогда — какую бы цену ты ни предложил. — Но в душе Керис лила слезы: «Прости меня, матушка». Керис ожидала смертельного удара. У Карасмы где-то рядом были два его Приспешника, он мог распоряжаться всей силой леу. Мог, наконец, позвать Диких... Да, Керис ждала смерти. Вместо этого Разрушитель одним движением лишил ее одежды. Только что она была одета — и оказалась нагой. Карасма знал, что девушка никогда не позволяла ни одному мужчине видеть себя раздетой, понимал, какой уязвимой она станет, оказавшись перед ним обнаженной. Керис усилием воли сдержала инстинктивное движение рук, не позволив себе прикрыть наготу. Она пыталась гордо выпрямиться, но все равно ощутила жгучий стыд, когда его глаза скользнули по ее телу, а член напрягся. — Нет, нет, это буду не я, маленькая Керис, — с насмешкой протянул Карасма, когда девушка отшатнулась от него. — Позволь мне дать тебе то, чего ты на самом деле хочешь. И он исчез. Керис снова стояла перед Давроном. Ни Берейна, ни Квирка поблизости не было. Даврон был так же обнажен, как и сама Керис, и смотрел на нее с ужасом, потом с желанием, потом со страданием. Его кожа покрылась потом, он застонал... Керис была ничуть не в лучшем состоянии. Она чувствовала себя нестерпимо возбужденной, хотя и не помнила, что вызвало в ней это безумное томление, и это отсутствие воспоминаний было ужаснее, чем самое ранящее знание. Она чувствовала влагу между ног, ей чего-то мучительно хотелось — она не знала, чего именно, и страстно стремилась узнать. Все ее тело напряглось, соски затвердели и торчали, как башни. Девушка находилась на самом краю чего-то невероятно прекрасного, но была не в силах преодолеть отделяющую ее от этого счастья кромку и погрузиться в него. Керис жаждала протянуть руки и привлечь Даврона к себе. Она хотела почувствовать его руки на своем теле, хотела его поцелуев, хотела чего-то еще, что она не могла точно себе представить, не имея опыта, но не сомневалась, что это что-то подарит ей наслаждение. Да, ее отделял от наслаждения какой-то дюйм... — Нет, — жестко сказал Даврон. — Керис, нет! — Он приказывал ей не касаться его, и на лице его был написан ужас... но не только ужас: волчий голод давно голодающего человека, которому предложили целое пиршество. Ее протянутая рука замерла в воздухе. Керис с усилием перевела глаза на его амулет, стараясь найти способ убить свое желание. Непослушными губами она выплюнула единственное слово, вложив в него все отвращение и презрение: — Приспешник! Керис пыталась скорее сохранить чувство собственного достоинства, чем оскорбить Даврона: в глубине сердца она знала, что хоть Разрушитель и распалил в ней страсть своими нечистыми уловками, не он ее породил. Виновницей была она сама. Ведь и в представившейся ей в мечтах лавке мужчина, ее муж, если бы оглянулся, оказался бы Давроном... Керис, спотыкаясь, побрела туда, где оставила Игрейну и Туссон. После ужасных переживаний она чувствовала слабость, ее все еще трясло от отвращения к себе, от подавленного желания — и от страха. Она ждала смерти, ждала, что поток леу поглотит ее или нож Даврона вонзится ей в спину... и какой-то части ее души было уже все равно. Керис, всхлипывая, добралась до берега потока и двинулась туда, где ее терпеливо дожидалась Туссон. Трясущимися руками девушка развязала один из мешков и достала одежду. Она как раз натягивала новую пару сапог, когда появился Даврон. Керис отшатнулась, пытаясь спрятаться за лошадью, но проводник лишь мельком взглянул на нее. — Вот. — Он бросил на землю к ее ногам ее метательный нож, потом лук и колчан. Свои ножи он тоже принес, заметила Керис. — Жаль, не смог найти нашу одежду, — добавил Даврон. Его, казалось, ничуть не смущало то, что он все еще нагой. Впрочем, отсутствие одежды позволило Керис заметить, что он больше не возбужден; на какое-то мгновение девушка испытала облегчение. Даврон направился за одеждой, но, дойдя до вьючной лошади, вдруг прислонился, раскинув руки и пряча лицо, к ее боку. Плечи его содрогались, но Керне не могла бы сказать, какое чувство нашло наконец выход. Девушке с трудом удалось подавить абсурдное желание утешить его. «Утешить Приспешника Карасмы! О Хаос! Уж не меченые ли у меня мозги!» Она соскользнула вниз и села на землю, опустив голову на руки. Она и вправду обезумела! Ей следовало бы вскочить на лошадь и попытаться бежать. Однако сил на это у нее не оставалось: ноги не держали Керис, руки тряслись. Через некоторое время она осознала, что Даврон роется в мешке в поисках одежды и чего-нибудь, чем можно было бы перевязать раны. Они выглядели ужасно: плоть была рассечена и кровоточила. — Что теперь будет? — спросила она, не особенно интересуясь ответом. Даврон бросил на девушку усталый взгляд. Он был очень бледен, заметила она. Более того: Даврон выглядел обессиленным, в нем совсем не было той торжествующей надменности, которую Керис видела в Берейне. — Теперь тебе ничего не грозит, — сказал Даврон. — То, чего Разрушитель хотел, он уже совершил. Завтра он может придумать что-то еще, но сегодня ты в безопасности. — Он хотел моей смерти, — пробормотала Керис. — Был момент, когда он точно хотел моей смерти. Ты мог бы ему услужить и разделаться со мной, но ты этого не сделал. Почему? — Потому что он не потрудился меня об этом попросить. — Жестокий ответ и правдивый. Вытекающее из него следствие заставило Керис поежиться: стоило Разрушителю пожелать, и Даврон, без сомнения, убил бы ее. — Но он хотел... хотел, чтобы мы... — Керис не могла заставить себя договорить. — Но ты не сделал и этого. Даврон еле заметно улыбнулся: — Если бы он приказал, так бы и случилось. Он просто решил, что все произойдет и без его приказа, но недооценил нас обоих. К счастью. Иначе ты бы обнаружила, что это очень болезненный процесс. Керис беспомощно смотрела на него, не зная, что делать. Даврон неловко перевязывал свои раны, слишком гордый, чтобы попросить о помощи, и девушка не стала ее предлагать. Он был Приспешником Хаоса, слугой Разрушителя, мерзкой тварью, готовой убивать, мучить, насиловать по капризу своего хозяина. И Керис была с ним наедине. Впрочем, не совсем наедине. Керис не сразу заметила, что рядом с ними находится Квирк. Кто-то — возможно, Берейн — положил его, все еще не пришедшего в себя, позади коня и мула Берейна. Даврон заметил его в тот же момент, что и Керис, и издал изумленное восклицание: — А я-то всюду его искал! Я думал, он все еще в потоке леу. — Он опустился на колени перед несчастным меченым, потом оглянулся, подсчитывая убытки. Собственная вьючная лошадь Даврона оставалась там же, где и была, а верховая выбралась из потока леу, ничуть не встревоженная всем случившимся: переправные кони были привычны к подобным происшествиям. Путники лишились одного из мулов Берейна, который вез имущество Квирка, а также его тощего коня. — Мы положим Квирка в палатку Берейна, — решил Даврон. — Сразу перевозить его на тот берег нельзя. Ну-ка, Керис, приходи в себя. Ты похожа на двухлетнюю малышку, которая потерялась. Помоги мне: нужно уложить Квирка поудобнее и тепло укутать. У него шок. Керис заставила себя сдвинуться с места и начать действовать. Вместе с Давроном они поставили палатку, устроили в ней Квирка и занялись собственными палатками. Девушка работала автоматически, молча, стараясь даже не смотреть на проводника. Даврон развел огонь и поставил кипятиться воду в котелке. Керис принялась за готовку, используя припасы Берейна: они были самыми лучшими, а Квирку, несомненно, понадобится что-то питательное. К тому времени, когда она кончила, Квирк начал шевелиться. Вдвоем с Давроном они уговорили страдальца немного поесть, потом он уснул. Пока еще Квирк, похоже, не осознал в полной мере, что с ним произошло. Когда Керис выбралась из палатки Квирка, Даврон поманил ее к огню. — Садись и пей, — сказал он, протягивая девушке кружку с чаем, но так, чтобы не коснуться ее руки. — Нам нужно поговорить. Керис покорно уселась и пригубила напиток. Чай Скоу, хотя сейчас он не казался таким вкусным, как когда его заваривал сам меченый. Керис почувствовала, как нуждается в бодрящей жидкости. — О чем нам разговаривать? — с трудом выдавила она. — Мы оба знаем, что ты должен меня убить. Если я расскажу, что ты — Приспешник Хаоса, твой маскарад будет закончен, а ты этого, конечно, не хочешь. И по очень веской причине: любой человек, о котором такое становилось известно, мог быть убит без суда и следствия; более того, уничтожение в Неустойчивости Приспешников было долгом жителя любого из Постоянств. Даврон уселся напротив Керис, согревая руки о свою кружку с чаем. — Я не Приспешник Хаоса, — сказал он. — Я в долговом рабстве у Карасмы, это так, но я не Приспешник. — Какая разница? — безразлично спросила Керис. — Ну, начнем с того, что Приспешник бессмертен, если не считать возможности несчастного случая или убийства. За вечную жизнь Приспешник отдает свою душу Разрушителю, приносит клятву всегда выполнять его волю. Я ничего такого не совершил. — Но ведь что-то же ты совершил? И почему я должна тебе верить? Ты носишь его амулет. — Керис указала на руку Даврона, прикрытую теперь рукавом рубашки. — Да, но на руке, а не на шее. Я обязан выполнить один приказ Карасмы — всего один. Только этого он может от меня потребовать. И только в пределах Неустойчивости. Потом я буду свободен. Может быть, как раз поэтому он не приказал мне напасть на тебя: я нужен ему для более важного дела. — О, великолепно! Очень благодарна. Моя безопасность, знаешь ли, очень мне дорога. Даврон не обратил внимания на ее слова. — И тебе известно, что я не Приспешник: я могу заходить далеко в глубь Постоянств, ты видела меня в Кибблберри. Будь я и в самом деле Приспешником, такое было бы невозможно. Керис не стала говорить, что, быть может, Даврон продал душу Разрушителю уже после того, как она видела его в Кибблберри. — И какое же задание приготовил тебе Карасма? — Это мне неизвестно. Девушка вытаращила на него глаза: — Как же ты можешь жить, зная, что в один прекрасный день должен будешь совершить что-то... ужасное, жестокое, непростительное? Что ты не сможешь отказаться от такого... деяния? Даврон ничего не ответил, но снова жаркая волна румянца запила его лицо. Керис смотрела на него, словно завороженная, не в силах поверить, что человек, продавший свои услуги Разрушителю, все же способен краснеть. — А почему ты не остаешься в Постоянстве, подальше от Карасмы? — Неужели ты думаешь, что я не пытался? Он мне не позволяет. Через неделю или две он... вытаскивает меня обратно, не знаю, каким образом. Как бы далеко в Постоянство я ни ушел, мне приходится вернуться, хочу я того или нет. Керис достала свой нож, подошла к Даврону и протянула ему клинок рукоятью вперед. — Убей себя, — сказала она. Он даже не взглянул на нож. — А ты смогла бы? — Убить тебя? — Убить себя, окажись ты на моем месте. Керис сунула клинок в ножны и задумалась. — Не думаю, что смогла бы оставаться в живых, зная, какое ужасное будущее меня ждет. Впрочем, не думаю, что я вообще заключила бы подобную сделку. — Ах да... Ты отвергла все, чем искушал тебя Разрушитель, и потому можешь смотреть свысока на тех, кто оказался менее добродетелен. Ты можешь презирать забывших свою честь, предавших то, что, по твоему мнению, предавать нельзя. Керис хотелось закричать: «Я отказала своей матери в возможности остаться в живых — разве не дает это мне права чувствовать уверенность в своей правоте!» Но слова замерли у нее на губах. Она не могла говорить с Давроном о Шейли. — Может быть, Разрушитель просто не предложил тебе ничего такого, чего ты на самом деле хотела, — сказал Даврон с горечью. — О, я ужасно хотела... — Ведь она убила свою мать во второй раз. Керис постаралась заглушить чувство вины гневом. — Вы с Разрушителем поторговались и заключили сделку, как два купца: одна услуга взамен... чего? Что такое он предложил тебе, мастер Сторре, ради чего стоило жить, зная, что ты — ходячая катастрофа для всего человечества? Зная, что в один прекрасный день ты выполнишь приказ Владыки Карасмы, даже если этот приказ перевернет тебе душу? Может быть, тебе придется убивать, уродовать, насиловать, прежде чем ты получишь свободу. И при этом — ты ведь силен, талантлив и умен — задачу ты выполнишь с блеском. Что, во имя Создателя, мог Разрушитель предложить тебе такого, чтобы ты согласился на подобное? — Когда Даврон ничего не ответил, Керис добавила: — Да я скорее умерла бы, чем согласилась жить, зная, какое ужасное будущее меня ждет. Девушку поразило выражение нестерпимой боли на лице Даврона. — Я не могу... — прошептал он. — Не могу... Создатель мне свидетель — я пытался. Но я... Наверное, я слишком труслив? Слишком эгоистичен? Я просто не могу убить себя. Разве это преступление, Керис? — Не жди от меня оправдания. Ты не имеешь на это права. Мгновение Даврон молчал. — Верно, не имею. Прости меня. — Он повертел в руках кружку, потом выплеснул остатки чая в огонь. — Но я не хочу, чтобы ты раззвонила всем, будто я Приспешник, да даже и что я в долговом рабстве у Карасмы: тогда кто-нибудь из благочестия прикончит меня. Мы оба знаем, что на слуг Разрушителя охота никогда не прекращается. Прошу тебя, хорошо подумай обо всем. — Он криво улыбнулся. — Еще один секрет, который я прошу тебя сохранить; ну, по крайней мере теперь ты знаешь, почему меня боятся кошки. — А Мелдор и Скоу знают, что ты носишь амулет Разрушителя? — Да. Керис не хотелось думать о том, какие выводы из этого следуют. — Ты мне угрожаешь? — Нет. С моей стороны тебе ничто не грозит, разве что Карасма даст мне приказ. Если такое случится, я ничего тебе не обещаю. Не забывай, впрочем, что ты сейчас посередине Неустойчивости и я — твой проводник. Ты во мне нуждаешься, и не думай, будто остальным не будет грозить опасность, если ты расскажешь им, что я — раб Карасмы. Держи рот на замке, Керис. И вот еще что: если Карасма сочтет, что ты — угроза для меня, он может изрядно отравить тебе жизнь. Я для него важен, это мне точно известно. Думаю, что он не остановится ни перед какой гнусностью, чтобы защитить меня и не позволить разоблачить. Ты понимаешь это? Во рту у Керис снова пересохло. — Почему он уже не расправился со мной? — Он не может сам тебя убить — до тех пор, пока ты сохраняешь верность Создателю. Сделать это означало бы для него подвергнуть опасности свою власть, может быть, даже свое существование. Если кто-то из Приспешников расправится с тобой по своей инициативе, горевать Карасма не станет, но напрямую отдать такой приказ он не может. — Разве он не мог сделать так, чтобы меня убила леу? — Не нарушив при этом Закона вселенной? Это было бы затруднительно. Поток леу действительно бывает смертоносен, но это происходит совершенно случайно, просто потому, что энергия в нем нестабильна. Каждый раз, когда Разрушитель пользуется силой леу — какова бы ни была его цель, — поток ослабевает. Вон, посмотри. Керис неохотно обернулась. Действительно, поток был спокоен и почти бесцветен. Прямо против того места, где они сидели, он стал заметно уже, чем раньше. — Так произошло потому, что энергия леу ушла на материализацию Разрушителя, на то, чтобы сделать Квирка меченым, на то, чтобы вызвать Дикого, который отвлек меня, пока Карасма совращал Берейна. Если Разрушитель слишком многих сделает мечеными, слишком многих растлит, потоки леу начнут иссякать. — Я думала, что потоки леу для того и существуют, чтобы губить и уродовать людей. Даврон улыбнулся, но в глазах его затаилась тревога. — Нет. У леу есть и иное назначение, более важное для Карасмы. Леу возникает, когда мир распадается, и его тогда можно использовать для дальнейшего разрушения. — Даврон пристально взглянул на Керис, и огонь костра отразился в зрачках его черных глаз. — Необходимость сохранять леу для этой цели и есть причина того, что Приспешники нечасто используют ее для убийства: они предпочитают ножи и другие более традиционные средства — или используют силу своих Подручных. Но не считай себя в безопасности, Кейлен: Карасма вполне может сообщить своим слугам, что особой любви к тебе не питает; для Приспешников такого намека будет достаточно. Впредь старайся ни к кому не поворачиваться спиной — и надейся, что Карасма предоставит мне самому заботиться о своей безопасности. — Так почему же ты меня не прикончил? — Неужели ты в самом деле думаешь... — Даврон вытаращил на девушку глаза. — Клянусь Создателем, такого я от тебя не заслужил. Керис ничего не ответила. — Мы проведем здесь остаток дня и ночь, — наконец сказал Даврон. — Завтра присоединимся к остальным. Надеюсь, Квирк уже достаточно придет в себя, чтобы быть в силах пересечь поток. Керис заставила себя спросить: — Мы присоединимся к остальным? — Они нас дождутся. Даврон протянул руку за кружкой девушки, и они снова встретились глазами. Проводник, должно быть, прочел во взгляде Керис мысль, которую она сама еще не вполне осознала, ужасную, терзающую душу мысль... Следующие его слова заставили девушку взглянуть правде в глаза. — Ты гадаешь, не следует ли тебе меня убить, чтобы не дать выполнить приказ Карасмы. — Горечь, прозвучавшая в его голосе, смягчалась покорностью судьбе. Даврон вытащил из-за пояса нож и вложил его в руку Керис — как недавно она пыталась вложить свой нож в его руку. — Ну так сделай это. Сделай сейчас. Я предпочту умереть немедленно, чем лежать всю ночь без сна, ожидая, когда же ты меня убьешь. Может, так и правда будет лучше всего... Может быть, ты права, а я ошибался, и мне не следовало цепляться за жизнь. Керис прочла в его глазах готовность умереть; сам он, возможно, и не покончил бы с собой, но от нее принял бы удар, не сопротивляясь. Но хуже всего оказалась его неуверенность: он явно не знал, воспользуется она возможностью или нет, — и это лишило Керис решимости. Одна мысль о том, что Даврон готов позволить ей нанести удар, готов ждать, когда она вонзит клинок ему в горло или в сердце, лишила ее всякого желания привести намерение в исполнение. Нож выпал из ее пальцев, и Керис заметила, как изменилось выражение глаз Даврона: вместо неуверенности и боли она прочла неутоленное желание. На какой-то безумный момент ее сердце быстрее заколотилось в ответ, кровь быстрее потекла в жилах. Потом в ужасе девушка отвернулась. Он — раб повелителя зла, символ всего, что ее учили презирать и ненавидеть. Так как же может она желать такого человека? ГЛАВА 12 «Если последний гвоздь вбит криво, то сапожник не может считаться мастером, даже если башмак сшит по размеру». «Если в воду вылит яд, но рыба годна в пищу, то стоит ли жаловаться покупателю?» Изречения времен древнего маркграфства Керис пришлось вечером разбудить Квирка, чтобы накормить ужином. Он приподнялся, не вполне проснувшись, когда девушка положила руку ему на плечо, но тут взгляд несчастного упал на его освещенное светом фонаря тело. Худые руки лежали поверх одеяла, и кожа была такого же коричневого цвета, как и грубая шерсть, а там, где на одеяле были пятна, такие же пятна виднелись и на руках. Квирк осторожно ощупал одну руку другой, словно желая убедиться, что это его собственная плоть. На ощупь кожа была обыкновенной человеческой кожей, а остальное — иллюзией, игрой света и окраски. В ужасе Квирк принялся осматривать остальное тело. Одежды на нем не было — Даврон и Керис уложили его в постель так, как нашли на берегу потока, — но в панике Квирк не обратил внимания на присутствие девушки. Форма тела не изменилась: оно оставалось тощим и слабым, ребра все так же торчали сквозь кожу. Но цвет... цвет стал другим. Нижняя часть тела сливалась с одеялом, на котором Квирк лежал, а верхняя была такой же зеленой, как и палатка, к стенке которой он прислонился. Когда парень положил руку на землю рядом с постелью, его пальцы на глазах словно растворились в почве, которой касались. Керис пришлось внимательно присмотреться, чтобы удостовериться: у Квирка по- прежнему есть рука. — Так я теперь меченый, — в ужасе прошептал Квирк. — Меченый, да? Это все- таки случилось... Керис кивнула. Квирк провел рукой по груди и животу. — На ощупь я все еще остаюсь собой... — Внезапно осознав свою наготу, он поспешно завернулся в одеяло и тут же изумленно вытаращил глаза: там, где ткань коснулась его тела, она тоже стала такого же цвета, как подстилка, словно заразившись от Квирка этой особенностью. Мгновение парень тупо смотрел на одеяло, потом понимание обрушилось на него как удар: значит, теперь любая одежда будет вести себя так же, как и его собственная кожа. Его передернуло; потом он поднял глаза на Керис и спросил: — На что... На что похоже мое лицо? — Мы поговорим об этом утром. — Девушка нагнулась и протянула ему миску. — А пока лучше ешь свой ужин. — Не помыкай мной, Керис. Девушка удивленно подняла голову: Квирк впервые проявил напористость, — и покраснела, поняв, что вела себя неправильно. — Прости меня. Ты выглядишь... О Создатель! Квирк, леу изменила... изменила твои глаза. Я сейчас принесу зеркало. Она сбегала в свою палатку и протянула Квирку зеркальце, стараясь не показать, с каким ужасом ожидает его реакции. Лицо парня оставалось вполне человеческим, за исключением глаз: они теперь выступали вперед на подвижных стебельках, окруженных складками кожи, как у хамелеона, так что могли поворачиваться в стороны, вверх и вниз, даже когда голова оставалась совершенно неподвижной. Черная щель — зрачок — ярко выделялся на желтой радужке. Квирк долго смотрел на свое отражение, потом вернул зеркало Керис. — Пожалуй, я догадывался, — сказал он наконец. — Ощущение, когда я моргаю, теперь другое. И вижу я все по-другому. Я понял, что что-то не так. Я теперь вроде ящерицы, правда? Вроде... хамелеона, который меняет окраску в зависимости от окружения. И даже более того: я рептилия, которая меняет цвет всего, что касается ее кожи. Керис охватила ярость. — Ты человек, Квирк! Человек и мужчина, а не какой-то проклятый хамелеон! Парень вздохнул. — Замаскированный человек, которому предстоит провести остаток жизни в местах, которые способны напугать и храбреца. Керис, я же теперь никогда не смогу вернуться в Постоянство! С этого момента я один из отверженных. Что мне теперь делать? — Жить дальше, — раздался от входа в палатку голос Даврона. Он вошел внутрь и уселся рядом с Квирком, окинув того одним быстрым взглядом. — Ты привыкнешь. Самое худшее уже позади, Квинлинг. — Керис сочла Даврона бесчувственным и сердито посмотрела на него, но тот не проявил ни малейшего раскаяния. — Как ты себя чувствуешь? — Настолько хорошо, насколько это возможно... — неуверенно протянул Квирк, подумав; Керис уловила его прежнюю насмешку над собой. — Знаешь, кажется, превращение излечило меня от насморка. Тут открываются определенные возможности, не правда ли? Безотказное лекарство Квирка Квинлинга: ползолотого за излечение от насморка навсегда... — Когда никто не засмеялся, настроение Квирка переменилось. — Такое со мной сделал Разрушитель, верно? Это не было просто случайным воздействием леу — он все хорошо продумал. У этого подонка жестокое чувство юмора. Даврон удивленно взглянул на Квирка: — Что ты имеешь в виду? — Я видел его, когда катался по земле, чувствуя себя так, словно выворачиваюсь наизнанку... Хаос, до чего же было больно! Я видел его и понял, кто это. Он смеялся. Он смеялся, потому что я был ничем, а он сделал меня еще более незаметным. Теперь я не имею даже собственной внешности, мне предстоит всегда... быть расплывчатым. Неощутимой тенью... — Квирк помолчал, потом выругался: — Да будет он проклят! Я больше, чем он думает! Ты права, Керис: я человек, а не проклятая разноцветная игуана, и я собираюсь бороться с этим подонком и его прислужниками, даже если придется расплатиться жизнью. — Квирк криво улыбнулся, застенчиво подсмеиваясь над своей горячностью. — Как оно, конечно, и случится — Разрушитель прикончит меня, имею я в виду. «Он прав», — подумала Керис. Карасма намеренно совершил такую жестокость. Эта дьявольская перемена была предназначена для того, чтобы высмеять человека. Девушка с трудом удержалась от того, чтобы бросить на Даврона взгляд, полный ненависти. Как может он даже думать о том, чтобы служить твари, наслаждающейся подобными пытками? На другом берегу потока леу наставник Портрон лежал в своей палатке и пытался не вспоминать то, что видел. Чудовище, вырвавшееся из клубов леу, беспорядочное движение фигур, опутанных туманными лентами цвета... Скоу, хватающий его за руку и оттаскивающий в безопасное место... Слова Мелдора о том, что в потоке — Разрушитель... «Мы ничего не можем сделать, — сказал тогда отверженный. — Там, где появляется сам Карасма, мы бессильны. — Потом более мягко он добавил: — Даврон сделает для нее все, что сможет». Однако наставник не доверял Даврону. Как можно доверять человеку, причастному к скверне леу? И то последнее видение: Керис — обнаженная, обвитая вихрем цвета... Это зрелище поразило его, как удар в живот. Да помилует и защитит ее Создатель! Портрон снова вспомнил Мейли. Керис так на нее похожа — на Мейли, когда ее знал Портрон. Такое же странное смешение невинности и мудрости, проницательности и доверчивости. Мальчишеская фигура, полная удивительной силы... Незаметное лицо, волосы неопределенного цвета — в Керис не было ничего, привлекающего внимание, но все же почему-то ее невозможно было забыть, как невозможно Портрону оказалось забыть Мейли, как он ни старался. А он и в самом деле старался вот уже двадцать лет; иногда ему это удавалось, но стоило какой-то мелочи привлечь его внимание — такой же, как у Мейли, поворот головы встречной женщины, или манера закусывать губу, или такая же задиристая интонация, — и воспоминания возвращались. А теперь перед ним была Керис, все время возвращавшая его мысли к той, с кем он пробыл так недолго и так давно. Девять месяцев двадцать лет назад... Это все, что им было отпущено. И сейчас Портрон снова ехал, чтобы встретить женщину и дать жизнь ребенку, как это было двадцать лет назад. Он вовсе не надеялся, что к нему вернется его драгоценное прошлое: его отнял у него Закон. Кем бы ни была та, к кому он ехал, это не будет Мейли. И ребенок тоже не будет дочерью Мейли. Девять месяцев и младенец, которого они никогда не видели: вот и все счастье целой жизни. Этого было так мало... да и не могло оказаться достаточно. «Ах, Керис, пожалуйста, уцелей! Только уцелей! Да дарует тебе Создатель мужество, чтобы выстоять!» Чтобы пересечь на следующее утро поток леу, Керис понадобилась вся ее храбрость. Во рту у нее пересохло, к горлу подступила тошнота. Она отказалась от предложения Даврона сначала перевезти Квирка, а потом вернуться за ней. — Мы можем отправиться все вместе. Если что-нибудь случится, я могу сама о себе позаботиться, а ты присмотришь за Квирком, — сказала она проводнику. Квирк отнесся к переправе с безразличием, спокойно последовав за Давроном, словно вышел на вечернюю прогулку. — Конечно, я боюсь, — сказал он Керис перед отправлением, — но хватит мне умирать от страха. Мастер Сторре прав: самое ужасное из всего, что могло случиться, уже случилось. Что еще мне терять? Керис не была так равнодушна: к тому времени, когда они добрались до противоположного берега, с нее градом лил пот, а колени так дрожали, что, спешившись, она должна была ухватиться за седло. Скоу с улыбкой приветствовал ее: — Уж не поразил ли тебя артрит в таком молодом возрасте? — и протянул ей бурдюк с водой. — Заткнись, — буркнула она, выпрямляясь и стараясь держаться уверенно, но бурдюк взяла и напилась, радуясь возможности смочить пересохшее горло. Она искоса взглянула на Даврона, стоявшего лицом к лицу с Мелдором; это было именно противостояние, Керис была уверена в этом, хотя слова Даврона прозвучали достаточно мягко. — Мне не помешала бы помощь, — сказал он, спешиваясь. — Ты, должно быть, знал, что там был Карасма. Мелдор кивнул: — Да, я знал. Я просто не думал, что сейчас следует привлекать к себе внимание. — А как насчет нас? Один стал меченым, Мелдор, и еще один не устоял перед соблазном и стал Приспешником. Это высокая цена. И мы могли потерять Керис, как и Берейна, если бы у нее не хватило сил сопротивляться. А кроме того, ты не мог знать, чего еще захочет Карасма. — Я знал, что тобой он не заинтересуется, — спокойно ответил Мелдор. — И время, и место неподходящие. Это было просто напоминание, способ ослабить тебя, если бы ты такое допустил. Даврон мрачно взглянул на старика. — Клянусь Создателем, Мелдор, надеюсь, что когда твоя помощь мне действительно понадобится, ты не решишь, будто «время неподходящее», и не повернешься ко мне спиной. — Проводник пошел прочь, ведя в поводу своих лошадей; Керис заметила, какими напряженными остаются его плечи. — Эй, — обратился к Керис, которая все еще дрожала, Скоу, — теперь уже все в порядке. Ты держалась просто молодцом. Ты должна гордиться, раз Разрушитель явился тебе и ты устояла. — Угу. Я горжусь, хоть чуть не окаменела от страха. Разрушитель не так уж обрадован моим отказом. Расправа просто отложена. — Керис поморщилась. — А как твоя нога? — Гораздо лучше, спасибо. — Керис, деточка! — К ней спешил Портрон, на лице которого было написано отеческое беспокойство. — С тобой все в порядке? Мелдор сказал, что явился Разрушитель... Керис резко оборвала наставника: — Мы поговорим об этом позже. — Пора в путь, — распорядился Даврон. — Не стоит задерживаться у потока леу дольше, чем необходимо. С трудом садясь в седло, Керис краем глаза заметила странное выражение лица Гравала. Тот смотрел на Квирка, который пытался сесть на лошадь Берейна и никак не мог с ней справиться. Конь явно не собирался мириться со странностями нового всадника и в панике пятился от него. Когда Квирк случайно коснулся шкуры коня голой рукой, тот почувствовал ожог, что тоже не улучшило его настроения. Гравал явно развлекался зрелищем неравной борьбы между щуплым парнем и решительно настроенным конем; к тому же Квирк и его одежда все время меняли цвета, как только менялся фон. — Проклятие Хаосу, — пробурчал Гравал, — ты похож на калейдоскоп: стоит повернуть, и вот вам пожалуйста: новый человек! «Ах ты, недоносок!» — с возмущением подумала Керис и отправилась помогать Квирку. * * * За несколько следующих дней Керис постепенно научилась смотреть на причудливое окружение — скалы, скрученные в невероятные спирали, неожиданные перемены погоды, странные оттенки, в которые был окрашен ландшафт, напавшего на путников и убитого броском ножа Даврона трехголового зверя, клубящиеся полосы тумана, появляющиеся ниоткуда и мгновенно исчезающие, испугав коней и оставив после себя странный запах, — как на нечто обычное и нормальное. Товарищество преодолело три узких потока леу: они находились именно там, где их указывали карты Пирса, — и еще один, успевший переместиться. Там, где он был раньше, простиралась серая выжженная пустошь; на то, чтобы ее пересечь, ушло полдня. Попадались глубокие поросшие лесом ущелья, пропитанные леу; Скоу сказал Керис, что такие места называются трясинами леу. Это всегда оказывались темные расщелины, со зловонной грязью на дне, со странными живущими в них существами, поросшие узловатыми корявыми деревьями, полные разноцветных испарений, обжигавших горло. Леувидцы с легкостью обнаруживали и объезжали эти мерзкие впадины, и Керис поражалась тому, как отличаются они от потоков леу. Потоки были опасны, кипели энергией; трясины же казались просто средоточием зла, точнее, как пришло ей на ум, порчи. — Я не вижу особой разницы, — сказал Портрон, когда Керис спросила его, чувствует ли он различия между двумя видами леу. — И потоки, и трясины несут проклятие всем, кто служит Создателю. Даврон не согласился с ним. — Конечно, разница есть. Трясины — это логова, которые облюбовали Приспешники и их Подручные. В таких местах полно зловредной леу, и в них часто поселяются очень древние Приспешники, те, кто совсем утратил сходство с людьми за столетия службы Разрушителю. — А та леу, что образует потоки? — спросила Керис. Даврон пожал плечами: — Она просто иная. Керис подумала, что проводник явно мог бы рассказать гораздо больше, но не пожелал этого делать. Иногда товариществу встречались другие люди: курьер, ехавший им навстречу, остановившийся, чтобы выпить чашку заваренного Скоу чая, и подробно рассказавший Даврону о дороге; купец с караваном мулов, перевозивший товары из Пятого Постоянства в Первое. Торговца сопровождали трое отверженных, ехавших на таких же, как хозяева, меченых конях — массивных животных, покрытых панцирем, с острыми как сабли рогами. Однажды путники миновали целое поселение неприкасаемых, где жило четыре или пять семей — всего человек тридцать, включая детей, родившихся у меченых родителей в Неустойчивости. Эта община перевозила путешественников на пароме через Струящуюся, зарабатывая таким образом себе на жизнь. Даврон расплатился с ними вяленым мясом из запасов Берейна — мясо было редкостью в Неустойчивости, и те, кто здесь жил, всегда охотно принимали его в качестве платы. Портрон возмутился тем, как небрежно проводник присвоил имущество Берейна, но на протесты наставника Даврон ответил таким ледяным взглядом, что тот счел за лучшее умолкнуть. Помогая завести лошадей на паром, Керис посматривала на детей, играющих на берегу; ребятишки кидали в воду комья грязи, а потом, когда паром отчалил, переключились на него. — Я не знала, что меченые могут иметь детей, — выпалила девушка, стараясь не показать стоящему рядом Скоу своего отвращения: в детях, казалось, осталось еще меньше человеческого, чем в родителях. Одной девочке горб на спине не давал выпрямиться, и она бегала на четвереньках. Остальные дети, когда паром оказался уже вне их досягаемости, начали кидать грязью в нее. Керис поморщилась, когда особенно большой комок угодил девчушке в ухо и бедняжка по-звериному взвизгнула. Скоу обратил на ребятишек печальный взгляд. — Да, — сказал он, — мы можем обзаводиться детьми, но они почему-то всегда уступают родителям в сообразительности. Они... вырождаются, поколение за поколением, пока семья не вымирает; четвертое-пятое поколение уже не в состоянии как следует ухаживать за потомством. Неустойчивость враждебна детям: если за ними не присматривать, они быстро гибнут от леу или клыков хищников. Ты знаешь, что Приспешники охотятся за людьми и пожирают их, и чем моложе жертва, тем охотнее? — Скоу мрачно посмотрел на Керис. — Я не стану заводить детей в этом проклятом месте. Девушка молча кивнула: она не находила слов, которые могли бы смягчить эту трагедию. Даврон Сторре умело пользовался картами Кейлена: в Неустойчивости, где не существовало троп и дорог, он выбирал наилучший маршрут, а его предусмотрительность позволяла избегать проблем, а не преодолевать их. Совсем как Пирс, думала Керис... Интересно, знали ли они друг друга? Она не стала спрашивать Даврона. Что удавалось проводнику хуже, так это ладить с людьми. Он не отличался терпением и совсем не переносил тупости. Даврон обращался с Квирком так же, как до его несчастья (что было, пожалуй, мудро), но с Гравалом теперь редко разговаривал вежливо: постоянная неосторожность и бесконечные извинения того явно действовали ему на нервы. Проводник почти оскорбительно игнорировал Портрона, и хотя Корриан иногда его забавляла, резко одергивал женщину, если та начинала намеренно задирать Гравала или Портрона. Впрочем, большую часть времени Даврон казался погруженным в собственные мысли и необщительным. Если он и жалел Квирка, он ничем этого не показывал. Если проводника и беспокоила безопасность его друзей, это невозможно было прочесть по его лицу. Если то, что Берейн выбрал служение злу, и вызывало у него гнев, Даврон никогда не позволял себе ничем это показать, как не проявлял и желания, если и испытывал таковое в отношении Керис. Он просто делал свою работу, и делал ее хорошо, но создавалось впечатление: обрушься на его спутников какое-то непреодолимое несчастье, он просто пожмет плечами и двинется дальше. Впрочем, Керис теперь знала, что все это видимость. Даврону не было безразлично благополучие его подопечных. Его чувства были достаточно глубоки, чтобы заставлять Даврона рисковать собственной безопасностью ради безопасности других и делать все возможное, обеспечивая им удобства в тяжелом путешествии. Даврон сделал все, что мог, чтобы Квирк не стал меченым, а Берейн не покорился Разрушителю. Керис прекрасно помнила, каким изможденным выглядел Даврон, когда появился из потока леу, не преуспев в этом. И девушка не сомневалась, что проводник испытывает глубочайший стыд из-за своей сделки с Карасмой, — она видела это в выражении его лица, в опущенных глазах, в том, как он краснел. Он не был безразличен к членам товарищества, он просто старался держаться от них на расстоянии. Может быть, именно стыд и заставлял его так себя вести? Керис думала, что так оно и есть, и никак не могла решить, следует ли презирать Даврона... или жалеть. К ее удивлению, он теперь гораздо больше разговаривал с ней, чем раньше. Керис не могла понять причины этого, потому что Даврон совсем не старался ей понравиться или хотя бы завоевать ее доверие. Более того, иногда ей казалось, что его цель — как раз обратное и что на самом деле он хочет предстать перед ней в самом неприглядном виде. — Не поворачивайся ко мне спиной, Кейлен, — говорил он ей, когда они оставались наедине. — Никогда не забывай: наступит день, и я должен буду служить Разрушителю. — В другой раз, объясняя ей что-то про Неустойчивость, Даврон добавлял: — Вооружайся знаниями, Керис. Никогда не знаешь, когда они тебе пригодятся. Я научу тебя всему, чему смогу, и кто знает — может быть, в один прекрасный день ты используешь свои знания против меня. — И он улыбался девушке своей насмешливой кривой улыбкой. Что ж, по крайней мере теперь он ее видел, признавал в ней самостоятельную личность и был готов прислушиваться к ее словам. Керис в определенной мере удалось утвердить себя, но эта мысль не приносила ей удовлетворения. Она по- прежнему не чувствовала себя легко в обществе Даврона, ее смущало знание о его подчинении Разрушителю; беспокоило Керис и то, что Даврон все сильнее привлекал ее. Она не пыталась говорить о сделке Даврона с Карасмой ни со Скоу, ни с Мелдором. Они знали о ней и ничего не предпринимали, а Мелдор к тому же воспользовался леу для того, чтобы освободить Скоу от желчевика, — все это говорило о том, что оба они или покорны Владыке Карасме, или опасно привержены леу. Керис не хотела иметь с ними дела. Ее даже смущало, что Скоу много времени проводит с Квирком, обучая его умениям, необходимым для выживания в Неустойчивости, объясняя, как можно заработать на жизнь, оказавшись изгнанным из Постоянств, помогая примириться с превращением в меченого. Квирк день ото дня казался все более уверенным в себе; может быть, в этом была заслуга Скоу. Парень начал находить радость в своих способностях делаться невидимым и часто бродил по лагерю, предлагая остальным поспорить, что они его не заметят. Он решил добавить к своему имени прозвище, как это делали многие меченые, и стал называть себя Хамелеоном. Керис радовалась этой его новой способности наслаждаться жизнью; она только опасалась, что Скоу каким-то образом вовлечет Квирка в дела Даврона Сторре. Стоило девушке подумать об этом, и она становилась раздражительной. Беда была еще и в том, что она симпатизировала Скоу и уважала Мелдора, а Даврон был для нее физически привлекателен, — но все ее инстинкты требовали от нее держаться от них подальше. В конце концов Керис стала трусливо избегать их всех; это означало, что ей приходилось выбирать между болтливостью Портрона, вульгарностью Корриан или неуклюжестью и приторной льстивостью Гравала Харга. Портрон подробно расспрашивал девушку обо всех деталях ее встречи с Владыкой Карасмой и был очень разочарован ее односложными ответами: Керис вовсе не хотелось разговаривать на эту тему. Она все еще остро переживала собственную вину и все время думала, жива ли еще Шейли... «Может быть, как раз сейчас она испускает последний вздох, а меня нет рядом... Может быть, она умерла прошлой ночью, всеми брошенная: Фирл ведь не останется дома только потому, что она умирает...» К счастью, Портрона было легко отвлечь, и дело обычно кончалось тем, что он углублялся в какой-нибудь из своих бесконечных рассказов. Однажды вечером Даврон назначил Керис в дозор вместе с Мелдором, что очень ее удивило. До тех пор она всегда оказывалась в паре с Портроном, а Мелдор, насколько ей было известно, обычно дежурил один. Им выпала очередь обходить лагерь в середине ночи, и когда их вахта кончилась, Керис отправилась будить Корриан и Гравала. Заглянув в палатку Корриан, девушка увидела, что та спит на своей подстилке, открыв рот и выронив трубку. Табак и пепел черным покровом лежали на одеяле; рядом виднелось несколько старых подпалин, и Керис решила, что впредь не стоит ставить свою палатку близко от палатки Корриан. Как только женщина проснулась, Керис заглянула к Гравалу, но тот уже был на ногах: его разбудил Мелдор. — Мне нужно поговорить с тобой, — тихо сказал Керис старик и отвел ее к себе с обычным безошибочным чувством направления, ловко перешагивая через колышки, видеть которых не мог. Керис впервые оказалась в палатке Мелдора. Ее не удивило, что та была больше и роскошнее ее собственной: достаточно высокой, чтобы Мелдор мог стоять в полный рост, с центральным столбом из крепкого, но легкого бамбука. Одеяла из ангорской шерсти оказались самого лучшего качества, какие только можно было найти в Постоянствах, а подстилка хорошо простегана. Девушка заметила и другие признаки богатства: маленькую печку, топящуюся брикетами сухих листьев, кусок прекрасного мыла в черепаховой мыльнице, мягкое полотенце из тонкого полотна, какие выделывались только в Пятом Постоянстве. — Боюсь, что лампы у меня нет, — сказал Мелдор. — Ты не возражаешь, если мы посидим в темноте? Керис не стала говорить ему, что света от печки достаточно; ей даже приятно было осознавать, что старик, в конце концов, не все знает о своем окружении. — Если все, чего ты от меня хочешь, — разговор, то не возражаю, — решительно ответила она. Мелдор тихо рассмеялся: — Не тревожься, Керис. Садись на постель. Я хочу обсудить с тобой то, что случилось с Давроном. Завтра мы доберемся до станции Пикля, и нас беспокоит возможность того, что ты сообщишь о том, что узнала, другим людям. — А можешь ты назвать причину, почему бы мне этого не делать? — спросила Керис, усаживаясь. В тот же момент у нее промелькнула мысль: «Сейчас он ответит: потому что в этом случае мы тебя убьем». Мелдор высказался более иносказательно: — Даврон не приверженец зла, просто очень несчастный и страдающий человек. Скоу и я все время с ним, пока он в Неустойчивости, — при каждой его поездке. Когда придет время, мы надеемся расстроить планы Разрушителя на Даврона. Если нам это не удастся, Даврон умрет. Мы со Скоу поклялись убить его. — И он знает об этом? — Он сам и предложил такой план. — Вы все сошли с ума. Это же бесплодная мечта — думать, будто удастся избежать расчета с Разрушителем. Неужели вы рассчитываете, что Карасма позволит вам помешать себе? Вы не можете следить за Давроном все время; в один прекрасный день вы проснетесь и обнаружите, что его нет, и кошмар начнется прежде, чем вы поймете: Даврон сбежал из-под вашей опеки. — Керис помолчала, потом добавила: — Если вы еще будете живы. — Разрушитель не всемогущ. Против него можно выстоять. — Я выстояла против него, — сказала Керис, — но поверь, у меня не сложилось впечатления, будто он позволит мне долго наслаждаться победой. — Так ты собираешься предать Даврона... — «Предать» — очень эмоциональное выражение, мастер Мелдор. Правильнее будет сказать, что я еще не решила, как мне поступить. — Ты не оставляешь мне выбора, Керис. Я не хотел бы этого делать, но ты меня вынуждаешь... Рука Керис легла на рукоять ножа, и девушка начала подвигаться к выходу, чтобы убежать. Однако она не успела даже встать на ноги. Вспышка света... ярко окрашенный луч вырвался из пальцев Мелдора и спиралью обвился вокруг руки Керис. Она почувствовала жжение, как будто ее хлестнули крапивой, и выпустила нож: сил держать его у нее не осталось. Девушка почувствовала, что лишается и воли тоже: она вытекла из нее, как вода из разбитого кувшина. — Ты не сообщишь никому — ни устно, ни письменно — о подчинении Даврона Разрушителю. Ты не будешь ни с кем, кроме нас троих — Даврона, Скоу и меня, — говорить об этом. — Глубокий голос Мелдора был прекрасен; он ласкал Керис, хотя и лишал ее воли. В путах, которые он накладывал на девушку, таился соблазн. — Там, где тебя могут услышать другие, ты будешь молчать. Ты никому, кроме тех, кто уже знает об этом, не скажешь об использовании нами леу. Ты ни с кем не станешь обсуждать наши дела. Свет померк, и Керис стала растирать руку. — Ах ты, выродок! — в неистовстве бросила девушка. Она впервые позволила себе произнести это слово вслух, и брань немного облегчила ее душу. Керис чувствовала, что Мелдор каким-то образом лишил ее свободы выбора: она не сможет теперь ни перед кем раскрыть секрет Даврона. Керис чувствовала себя подвергшейся насилию, и это приводило ее в ярость. Девушка подняла нож и встала, трясясь от гнева. — Занимайся своими гнусностями с леу без меня. Я не желаю иметь с этим ничего общего. — Мне очень жаль, — повторил Мелдор. — Слишком многое подвергнется угрозе, если мы позволим тебе вмешаться в наши планы. Только оказавшись вне палатки Мелдора, Керис достаточно овладела собой, чтобы почувствовать настоящий страх. Кто такие эти люди? Что собой представляет Мелдор, раз он способен лишить человека воли и превратить его в своего сообщника? Керис хотелось закричать на весь мир: «Даврон — слуга Разрушителя!» — но она не могла произнести ни звука. Язык ей не повиновался. Достаточно было ей только подумать о том, чтобы выдать Даврона, как мысли ее стали туманными... она никак не могла вспомнить, что же именно... «Проклятие на вас на всех!» — подумала Керис в ярости. ГЛАВА 13 Приспешники верно служат во всем Разрушителю вместе с Дикими, прикованными к ним невидимыми для нас цепями; и Подручный, и его господин равно упиваются гнусными деяниями во славу Разрушителя. Бди, паломник, ибо говорю я тебе: бессилен будешь ты против слуг Карасмы, если пошлет он их по твоим следам. Преклони колено, приложи руку к сердцу, воззови к Создателю, чтобы допустил он тебя в царство свое. Книга Паломников, V: 11–6 — Ты действительно дочь Пирса? Клянусь тьмой Хаоса, как тебя сюда занесло, девчоночка? Огромный зеленый тролль озадаченно моргал, глядя на Керис через стол в главном зале станции. Девушка с трудом преодолела искушение в ответ на «девчоночку» назвать его лягушечкой и вместо этого мягко спросила, хоть и чувствовала себя в присутствии великана ребенком: — Почему бы и нет, мастер Пикль? — Ну, во-первых, твой папаша этого бы не одобрил. Во-вторых, обычные паломники, девонька, тут не бывают, уж никак не из Первого Постоянства. — А я и не обычная паломница. Я леувидица и дочь мастера-картографа. Дочь Пирса — это кое-что да значит. Я приехала потому, что хочу узнать, как он погиб. И почему. — Керис погладила посох, прислоненный к столу. Это был тот самый посох Пирса из черного дерева, который он всюду брал с собой, и девушка захватила его из своей комнаты, подчиняясь странному порыву: она подумала, что, может быть, отдаст его Пиклю. Дерево под ее пальцами показалось теплым и гладким, дарующим уверенность. — Керис, Керис, какое имеет значение, как он погиб? Он мертв, и был он хорошим человеком. Только это и запомни. Я найду тебе товарищество наставников или других подходящих попутчиков, направляющихся в Первое Постоянство... «Ты не стал бы так говорить, будь я Фирлом», — подумала Керис, но вслух сказала: — Спасибо. Я ценю твою заботу. Однако я направляюсь во Второе Постоянство, а не в Первое. И я с места не тронусь, пока не получу ответы на некоторые свои вопросы, мастер Пикль. — Она крепче стиснула посох, ища в нем опоры. Пикль несколько мгновений смотрел на нее, потом опустил глаза и задумался. Керис воспользовалась возможностью оглядеть основное помещение станции. Даврон, Скоу и Мелдор, как всегда, сидели вместе и разговаривали с каким-то жителем Неустойчивости. Все они пили самогон, изготовленный Пиклем из одному ему — может быть, к счастью — известного растения. Корриан уже отправилась в спальню на втором этаже с беззубым торговцем, известным как Гасп Вонючка; Гравала и Хамелеона нигде не было видно, а Портрон, хорошо помнивший, что как-то сказал Даврон о кинезисе, отправился в прихожую и собрал там небольшую группу желающих вознести молитвы Создателю. Единственными другими обитателями станции были Защитники, угрюмо смотревшие в свои кружки и еще более угрюмо — на меченых служанок. — Почему я должен отвечать на твои вопросы? — наконец сказал Пикль. — Ох, не понравятся тебе ответы... — Потому что Пирс был твоим другом, а я — его дочь. Пикль снова погрузился в раздумье. Керис твердо выдержала его взгляд, не позволяя себя смутить. Когда Пикль наклонился к ней через стол, толстая доска под его весом заскрипела. — Упрямая... — протянул хозяин станции. Керис кивнула и не отодвинулась от него, хоть Пикль и дохнул на нее чесноком. — Твой папаша говорил, что в тебе вдвое больше духу, чем в твоем братце... Как его — Тирл? — Фирл. — Он, как я понимаю, остался дома. — Керис кивнула. — Ладно, девонька. Я все тебе расскажу, да только тебе не понравится... — Увещевания не помогли, и теперь Пикль явно собирался наказать Керис за непокорность. Впрочем, она понимала, что теперь по крайней мере услышит правду и хозяин станции не станет сглаживать неприятные подробности ужасной смерти Пирса. Пикль откинулся в своем специально для него сделанном массивном кресле. — Твой папаша поужинал со мной, как приехал, все было нормально, хоть поездка ему выдалась особенно тяжелая. После ужина он поднялся в свою комнату, чтобы не участвовать в занятиях кинезисом. Несколько леувидцев поднялись следом, чтобы купить карты. А потом тем же вечером две... твари перелезли через палисад во двор. Приспешница и ее Подручный, Дикий. Мой конюх оказался убит. Дикий откусил ему голову и выел сердце. Охранник у ворот отправился узнать, что за шум, и его убили тоже. Подручный разворотил ему живот, все внутренности вывалились на солому... Ни один из них не успел поднять тревогу. Потом Приспешница и Подручный влезли на второй этаж, сорвали ставень с окна и пробрались внутрь. Никто, похоже, ничего не заметил — в комнате никого не было, все постояльцы еще оставались внизу. Твари обнюхивали коридор, пока не нашли комнату, в которой остановился отверженный по имени Богомол. Он был нездешний, и нам мало что о нем известно. Он, бедолага, сам открыл им дверь. Что в точности потом случилось, мы не знаем, только определенно они его пытали. В конце концов они сломали ему шею, должно быть, чтобы не кричал. После того как они его убили, комната была разгромлена. Ну а потом ублюдки отправились в комнату Пирса. Пирс не сдался без борьбы. Немногое он, конечно, мог сделать — сама понимаешь, но к этому времени народ услышал шум, и люди стали выходить из своих комнат и спрашивать, в чем дело. Меня позвали снизу. Я поднялся наверх и сразу увидел, что из-под двери комнаты Богомола сочится кровь. Я вошел в комнату и увидел его... К тому времени Дикий, должно быть, уже прикончил Пирса — не знаю, как именно. Тут ты что хочешь выбирай: шея у него была сломана, ребра вдавлены внутрь, а на горле отпечатались зубы: может быть, когда Пирс был уже мертв, тварь пила кровь. Керис смотрела на свои руки. Пока Пикль рассказывал, она передвигала по столу крошки хлеба. Он умер, говорила она себе, и не имеет значения, как именно... не имеет значения... Но значение это имело. Ужасное значение. Рука Керис снова погладила посох Пирса. — Продолжай, — хрипло прошептала она. Комок в горле мешал дышать, слезы жгли глаза. «Будь ты проклят со своей «девчоночкой», — подумала девушка. — Не стану я вести себя так, как ты ожидаешь». Пикль стал рассказывать дальше. — Я вышел из комнаты Богомола и стал искать Пирса. В потасовке не найти было товарища лучше, чем он с его метательными ножами, а я был уверен, что убийцы Богомола где-то неподалеку. Но Пирс не появился, а такое было на него не похоже, да и народу в коридоре собралось уже много, и шумели мы так, что разбудили бы и впавшего в спячку червяка. — Пикль вздохнул. — И тут тварь выскочила из комнаты Пирса. Дикий... с лапами в крови. Кровь Пирса капала и из его пасти, покрывала лохматую шерсть... Жуткое зрелище. Что-то вроде огромной собаки с длинными когтями и таким количеством зубов, что во рту не умещаются — я помню, они торчали во все стороны, так что челюсти не смыкались. На этот раз хриплым стал голос самого Пикля, и он сделал глоток из своей кружки. — Потом появилась Приспешница — рыжеволосая сука... Цисси Вудраг — вот как ее звать. — Ты ее знаешь? — Ага. Была моей подружкой, пока не запродалась Разрушителю. Дочка курьера, леувидица. Папаша брал ее с собой после смерти жены. Ушлая была девчонка Цисси. И прелесть что за милашка, хоть из тех, кому попасть на зубок не приведи Господь. А уж Неустойчивость знала, как свои пять пальцев. Пикль помолчал, и Керис не стала его торопить. — Она посмотрела мне в глаза и говорит: «Привет, Пикль! Давненько мы не виделись». А сама вся в крови Пирса... Эх, будь на свете справедливость, я бы одним взглядом ее тогда на месте убил бы... «Собираешься и меня прикончить, Цисси?» — спросил я ее. «Да нет, — отвечает, — как-нибудь в другой раз. Пока мне хватит и того, что тебе придется вытерпеть из-за твоего дружка-картографа. Не стоит мешать человеку страдать — Приспешники так не делают». Она вся была пропитана леу, так что даже треск стоял. Я, понятное дело, видеть леу не мог, да только леувидцы потом говорили: она рассыпала искры, как головня в печи. Сдается мне, это и давало ей защиту против постоянства станции. Цисси с этим ее проклятым Подручным каким-то образом запаслись леу, вот она им и служила щитом. «За что Разрушитель невзлюбил Пирса?» — спросил я Цисси, да только она не ответила. «Собери всех в зале», — говорит, властно так. Ну я и собрал. А что было делать-то? Этот ее Подручный всех из комнат повыгонял, даже поваренка, беднягу. Некоторые из Защитников, которые тогда здесь были, попробовали было напасть на Цисси с ее зверем, да только куда им! Проклятая собака кидалась быстро, как молния, а парень, который почти достал Цисси пикой, заорал на всю Неустойчивость: она только взмахнула в его сторону своим оружием, и руки у него оказались обожжены до кости. Пикль невольно бросил взгляд на темное пятно посередине пола. — Из растерзанного в клочья человека течет много крови, — тихо сказал он. — И эта сука была права: иногда страдаешь больше, если остаешься в живых и не можешь ничего забыть... — Пикль пожал плечами. — Что ж тут еще скажешь? Она выстроила нас и принялась по одному допрашивать: не знает ли кто чего о какой-то карте или картах, которые были у Богомола или у Пирса. Особые карты — так она их назвала. Ну так никто ничего не знал — и думаю, не врал. Когда жуткая тварь, с клыков которой капает кровь, посмотрит на тебя, оторвавшись от жертвы, которую пожирает, а мерзкая сука заглянет тебе в душу своими горящими глазами, никто, сдается мне, не станет лгать, чтобы спасти свою любимую бабушку, а не то что какую-то карту. Пикль снова отхлебнул из кружки, на этот раз допив все до дна. — Вот и все, девонька. Потом Цисси удалилась. Просто спокойненько ушла со своей собакой, хотя, как мне кажется, постоянство станции к тому времени уже начало сказываться на них обоих. Цисси начала дергаться. Ну а Подручный ее захватил с собой мальчишку-поваренка, чтобы подкрепиться в дороге. Он стал восьмой жертвой. Ох да, был же еще младенец... Проклятие Хаосу, как это я мог забыть? Малыш погиб потому, что показался вкусным твари. Она проглотила его целиком, он даже все еще плакал... Керис и Пикль долго молча сидели за столом. Пикль налил себе еще кружку и медленно пил крепкое пойло, а Керис просто сидела, сцепив руки на посохе Пирса. — И вот еще что странно, скажу я тебе, — через некоторое время заговорил Пикль. — Мы нашли бумаги на владение лошадью Пирса в комнате Богомола, а на лошадь Богомола — в комнате Пирса. Мы так ничего и не поняли. Так или иначе, я сунул свидетельство на владение Игрейной в сумку Пирса, когда упаковывал его вещи для отправки домой. Имущество Пирса тоже все было перерыто, конечно, а комната разорена. Жуткое зрелище... — А удалось тебе что-нибудь узнать насчет Богомола? Кто он такой был и откуда приехал? — Ну, ясное дело, я несколько недель спрашивал о нем всех, кто проезжал мимо, — пытался узнать, есть ли у него семья или кто близкий, чтобы сообщить о его смерти. Один отверженный из южных краев сказал, что знает Богомола. По его словам, Богомол всегда держался особняком и только в последнее время поступил в услужение к тамошнему картографу по имени Деверли. Вот и все, что мне удалось узнать о бедолаге. Не очень-то роскошная эпитафия, а? Только Создатель знает, как его звали на самом деле. И еще одна странность была, Керис, девочка моя. Вон та компания, — Пикль кивнул в сторону Мелдора, Скоу и Даврона, — побывала здесь за день или за два до того, как появились Богомол с Пирсом. Так вот, они спрашивали Пирса. Я сказал им, что, по моим прикидкам, Пирс должен быть уже на обратном пути в Кибблберри. В конце концов, паломникам уже требовались новые карты. Эти парни уехали, а через день или два появились Богомол и Пирс. Ну да они, наверное, уже и сами рассказали тебе, чего им было от Пирса нужно. Лицо Керис напряглось. — Нет, — сказала она. — Не припоминаю, чтобы они это упоминали. — Они побывали здесь еще раз, недели через две. Хотели осмотреть вещи Богомола. Я им позволил — не видел причин отказать. Ничего ценного там все равно не было. Потом они пожелали увидеть и имущество Пирса, да я давно уже отправил все с Синькой Кеттером. Поговорили они и с Котенком — это наша служанка, та, что с кошачьими усами. Она укладывала вещички Пирса — мне на это духу не хватило. Он был моим добрым другом... Керис подняла глаза от кучки крошек на столе: — Пожалуй, я пойду к себе, мастер Пикль. Тот кивнул: — Я ведь предупреждал: тебе не понравится. — Я и не рассчитывала, что твой рассказ доставит мне удовольствие. Но все равно мне нужно было знать. — Мы похоронили его за частоколом. Но... ты же знаешь, как это бывает. — Знаю. — Неустойчивость быстро уничтожила все следы могилы, и если верить церковникам, Пирс никогда не войдет в царствие Создателя. Его тело теперь стало частью Хаоса, а душа... найдет ли душа путь к спасению, не знал никто. Церковники твердили, что каждый человек должен совершить паломничество. Церковники изгоняли нежеланных им людей в Неустойчивость. Церковники отказывали отверженным в праве появляться в Постоянствах, даже на то короткое время, которое те смогли бы там пробыть. И те же самые церковники учили, что нет ничего страшнее для души, чем смерть во владениях Хаоса. «Будь они все прокляты, эти церковники!» — подумала Керис. Она резко выпрямилась и взяла посох. Неожиданно она почувствовала, что никогда не будет в силах с ним расстаться. — Спокойной ночи, мастер Пикль. Хозяин станции печально кивнул ей и начал катать по столу хлебные крошки, как только что делала Керис. Чтобы выйти из зала, девушке нужно было пройти мимо стола Даврона; тот протянул руку и дернул ее за рукав. — Здесь есть кое-кто, с кем тебе стоит познакомиться. — Он показал на незнакомого Керис человека — маленького остроглазого старичка, одетого в грубую кожаную одежду, которую обычно носили те, кто зарабатывал себе на жизнь в Неустойчивости. — Это Россел. Он разносчик... — Булавочки и иголочки, нитки и гвозди, амулеты и ножницы, оселки и ножички, — пропел старичок. — Если тебе что-нибудь понадобится, девонька... Керис улыбнулась ему: — Сейчас мне ничего не нужно. Меня зовут Керис. — Кейлен, — добавил Даврон, не обращая внимания на раздраженный жест, который сделала девушка, когда он назвал ее полное имя. — Дочь Пирса. Я хочу, чтобы ты услышала рассказ Россела, Керис. На юге происходит что-то странное, и мне интересно, что ты, как дочь картографа, об этом скажешь. Россел кивнул — и тут же отбросил свои замашки мелкого торговца. Сейчас он, может быть, и разносчик, решила Керис, но раньше был кем-то гораздо более значительным. Он говорил как образованный человек; разбитной торговец неожиданно превратился в исследователя с острым и наблюдательным взглядом. Керис не удивилась: большинство изгнанных из Постоянств зарабатывали себе на жизнь в Неустойчивости совсем не тем, чем занимались раньше. — Новости хорошие, как мы надеемся, — сказал он, глядя на Керис блестящими глазами. — Появилось несколько новых мест, где сохраняется постоянство — неизменные точки, как мы их называем. Семь штук, если говорить точно, — по крайней мере тех, которые были обнаружены. Все они недалеко от Восьмого Постоянства. — Какого они размера? — спросила Керис и опустилась на стул, который ей подвинул Даврон. Она не собиралась задерживаться в зале, но все ее изнеможение и печаль забылись, когда она услышала о появлении новых участков, неподвластных Неустойчивости. «Надежда! — подумала она. — Наконец-то надежда!» — О, не особенно большие, хотя и больше, чем известные раньше неизменные точки. И все более или менее одинаковые. Сам я там не бывал, но, по рассказам, они имеют примерно милю в длину и чуть поменьше в ширину, а границы — как по линейке проведенные. Насколько мне удалось узнать, все они появились примерно в одно и то же время, но каким образом и почему — мы не знаем. — Никто не видел, как они возникли? — Нам пока не удалось найти очевидцев. Рядом с одним таким местом находился лагерь паломников, и они говорят, что ночью слышали странный шум, земля задрожала, и это сопровождалось вспышкой света, такой яркой, что осветилась даже внутренность палаток. А когда они утром проснулись, у них на пороге, так сказать, и была неизменная точка. — Если бы только удалось узнать, как это сделали! И кто... Или при помощи чего, — тихо пробормотал Скоу. — Если бы мы смогли скопировать процесс, — отозвался Россел. — Впрочем, у этих новых неизменных точек есть одно не очень хорошее свойство: похоже, они непригодны для меченых. Те говорят, что начинают чувствовать себя больными, если долго там находятся. — В таком случае эти новые участки могут быть ближе к обычным Постоянствам, чем к неизменным точкам, — сказал, нахмурившись, Даврон. — У меня нет предположений о том, что могло создать такие места, — сказала Керис. — Я часто задумывалась: как возникли неизменные точки? Некоторые люди говорят, что это просто остатки прежнего маркграфства, такие же, как и восемь Постоянств. Но почему у них всегда прямые границы? Отец однажды брал меня с собой в большую церковную библиотеку в Драмлине, чтобы посмотреть на карту, которая там хранится под стеклом. Считается, что ее начертили вскоре после Разрушения. Так вот, на ней не было неизменных точек — ни одной! Может быть, это говорит о том, что они возникли позднее. — К несчастью, как все мы знаем, — добавил Мелдор, — время сразу после Разрушения было периодом ужасной неразберихи, голода, упадка... Летописи погибли, свидетельства о многих важных событиях не сохранились... Сомневаюсь, что мы найдем ответ, оглядываясь на прошлое. Керис пожала плечами: — Мне очень жаль, что я не могу тут помочь. Лучшее, что приходит мне в голову, — это чтобы все новые неизменные точки были нанесены на карту, и очень точно: тогда их взаимное расположение и ориентация могут что-то подсказать. Если же окажется, что они разбросаны случайным образом, тогда и не знаю, что еще предложить. — Керис замолчала, внезапно сообразив, что дает полезные советы людям, которые могут не так уж заботиться о пользе других людей. — Простите, я устала. Думаю, мне пора лечь спать. Рада была познакомиться с тобой, мастер Россел. — Прежде чем кто-нибудь смог возразить или задержать ее, девушка вышла из зала. Даврон вздохнул: — Подозрительна, как котенок перед сворой собак. — Ты винишь ее в этом? — спросил Скоу. Даврон рассмеялся и покачал головой: — Нет! О Создатель, что за паломничество ей выпало! Всего две недели, как мы в Неустойчивости, а приключений хватило бы на полдюжины поездок. Как это еще она не потребовала свои денежки обратно! Россел поднял брови: — Неужели все так плохо? — Даже еще хуже, чем ты думаешь, — ответил Мелдор. — Поверь мне, новость об этих неизменных точках — единственная хорошая вещь, случившаяся за последние недели. Спасибо, что порадовал нас, Росс. — Мне повезло, что я вас нашел. Что ты хочешь, чтобы я сделал следующее? — Думаю... Думаю, что пришло время всем нам отправиться домой. — Домой, вот как? Ничего против не имею. Завтра ты расскажешь мне, с чего это у тебя такой мрачный вид, а сейчас, если вы, друзья, меня извините, отправлюсь-ка я в постель тоже. Меня уже шатает от усталости: я сегодня скакал так долго, что теперь не могу свести вместе колени. — Россел положил на стол несколько монет и двинулся к лестнице. Скоу махнул рукой служанке, чтобы та принесла новый кувшин пойла, и взглянул на все еще сидевшего за столом хозяина станции. — Что, как ты думаешь, рассказал Пикль Керис? — спросил он Мелдора. — Подробности того, что случилось с Пирсом, наверное. Скоу задумчиво покивал: — Может быть, она только за этим сюда и ехала. Может, она ничего о картах и не знает. Наверное, все они пропали, даже если Богомол и привез их сюда с собой. Лицо Даврона помрачнело. — Конечно, привез. Цисси Вудраг полагала, что они на станции. Она допросила Богомола, а тот указал на Пирса, потому что уже продал все картографу. Это же логично, верно? Богомол знал, что мы мчимся за ним по пятам. Может, он даже догадывался, что Разрушитель пронюхал о существовании карт и будет стараться их уничтожить. А тут ему встречается картограф, который заплатит сколько угодно за карту тромплери... — Но ни у Богомола, ни у Пирса карт не оказалось, когда нагрянула Приспешница Цисси, — заметил Мелдор. Даврон тихо рассмеялся: — О Создатель, как же она, должно быть, ярилась, когда сообразила, что слишком поторопилась разделаться с единственными людьми, которые могли знать о местонахождении карт! — Если бы мы только еще немного подождали, — сказал Скоу, — вместо того чтобы счесть, будто Богомол все еще нас опережает... — Брось, — возразил Мелдор. — Мы сделали то, что считали лучшим. Откуда нам было знать, что мы его обогнали? Суть дела в том, что карты, должно быть, оказались переданы Пирсу, а Пирс их где-то спрятал, — где-то здесь. — И оставил в своих вещах какое-то указание для дочери, — предположил Скоу. — Иначе что ей здесь делать? И откуда ей известно имя Керевен? — Такое возможно, — согласился Мелдор. — Думаю, пришло время нам поговорить с Керис Кейлен. — Поговорить? — с мрачным смехом переспросил Даврон. — Да не скажет она тебе ничего! Используй леу, Мелдор! Заставь ее! — Даврон, Даврон, есть и лучшие способы. Она ведь... — Она глупая девчонка, которая пытается ехать на лошади, которая ей не по росту, — из жадности, я думаю. Наверное, рассчитывает, что сможет нажить состояние на карте тромплери. Неужели она не понимает, что ее отец заплатил за это жизнью? А может быть, ей все равно. — Даврон осушил кружку и поднялся. — Я буду в своей комнате, если понадоблюсь. Мелдор еле заметно улыбнулся ему вслед. — Не кажется ли тебе, Сэмми, что наш друг обнаружил в Керис больше привлекательности, чем рассчитывал? — Поэтому-то он в последнее время и ведет себя, как мул, у которого разболелась голова? — поразился Скоу. — Да ведь там и смотреть-то не на что! Проклятие, Мелдор, как может он сохнуть по этой мышке, когда его жена — Алисс Флерийская? Алисс ведь прекрасна, как летний день! — Мышка? Ты так смотришь на Керис Кейлен, Сэмми? Скоу взболтал остатки пойла в кружке. — Ну, не совсем. У нее, пожалуй, слишком острые зубки для мышки. — Продолжай. Оба они знали, что обсуждают вовсе не внешность Керис. — Она молода, конечно, но совсем не ребенок. Лучше сказать — женщина, которой еще не касался мужчина. Очень хочет быть сильной, во многих отношениях — бунтовщица, но пока еще не имеет истинной силы для того, чтобы проложить собственный путь. Сейчас в ней все перемешано. Она очень способна во многих отношениях, но не уверена в себе. Боится Неустойчивости, но не желает этого показывать. Она мечется между самоуверенностью и робостью, любовью к приключениям и страхом, между знанием, чего хочет, и полной неуверенностью. — Скоу улыбнулся, вывалив язык. — Примерно такая же, какой мы все были в ее годы, по-моему. В ней нет ничего такого, чего так или иначе не излечил бы возраст. — Мне кажется, ты к ней несправедлив. Большинство не бывает такими в ее возрасте. Она всю свою жизнь прожила под властью Закона, да только не покорилась, а разозлилась. Она уже подвергает Закон сомнению — а мы ведь не начали задавать вопросы, пока не пожили на свободе, пока не увидели другие возможности, пока не познакомились с другими идеями. Эта девочка особенная, Сэмми. Скоу задумчиво кивнул: — Ты думаешь, она уже сомневается в учении церкви? Но ведь она почти все время проводит с наставником. — А с кем еще ей проводить время? С Корриан? Или с Гравалом? Сомневаюсь, что она так уж обожает церковь. Будь Портрон типичным законником, не думаю, что она и пять минут выдержала бы его общество. У Портрона хватает здравого смысла понять, что обычные проповеди ничего ему не дадут. Сам-то он, может быть, и верует, но ненавидит любые споры, в том числе на религиозной почве. При первом же признаке несогласия или угрозе неприятностей он отступает. — Да, я это заметил, — улыбнулся Скоу. — Пожалуй, мне стоит переброситься словечком со здешним хозяином. Если мои чувства меня не обманывают, он все еще в зале — и не особенно трезвый. Скоу взглянул на Пикля. — Определенно лыка не вяжет. Крепкое пойло этот его самогон. Пикль поднял глаза, когда к нему приблизился Мелдор, и на его зеленом лице отразилось еще более глубокое уныние. — Будь оно все проклято, маркграф, — проворчал он. — Знал бы ты, как трудно становится удерживать здесь слуг! Всякий, у кого есть хоть капля соображения, смывается, узнав о Звезде Надежды. Это все твоя вина! Поднявшись к себе в комнату, Керис принялась разбирать вещи, откладывая те, которые нуждались в стирке или починке, и вообще пересматривая все, что требовало ее внимания. Было уже поздно, но девушка была слишком испугана, чтобы лечь в постель. Ее преследовала единственная мысль: Пирса убили из-за той самой карты, которая теперь была спрятана в ее сумке. Его — одного из самых осмотрительных и умеющих за себя постоять жителей Неустойчивости — убили в этом доме, полном Защитников и бдительных отверженных вроде Пикля. Убили Приспешница и ее Подручный. Убили из-за карты. И теперь Керис не знала, что делать. Спрятать карту где-нибудь? Уничтожить? Держать у себя в надежде, что Разрушитель и его Приспешники не смогут узнать о новой владелице карты? Само существование карты погружало девушку в ужас. Она гадала: не потому ли Карасма пытался совратить ее, что догадывался о причастности Керис к тайне, или же это было просто случайное совпадение? Керис не знала ответов, а спросить ей было некого. Она вытряхнула на постель колчан, чтобы проверить оперение стрел, и вместе со стрелами на одеяло высыпалась горсть песка. — Вот ведь дерьмо! — буркнула Керис. Откуда, во имя Создателя, мог он взяться? Должно быть, она где-то положила колчан на землю и случайно зачерпнула им песок. Керис высыпала щепотку песка на ладонь и растерла пальцем. «Очень похоже на растворимую соль железа, которая используется для составления красок», — подумала она. У Керис как раз кончался такой порошок, поэтому вместо того, чтобы выбросить песок, она пересыпала его в пустую баночку из-под краски. Девушка как раз убирала ее в сумку с картографическими принадлежностями, когда кто-то постучал в дверь. «Он открыл им...» — вспомнила Керис. Сначала Богомол, потом ее отец... — Кто там? — Голос Керис прозвучал гораздо более визгливо, чем обычно. — Это Мелдор. Я очень хотел бы с тобой поговорить. — Как будто у меня есть выбор! Старик рассмеялся: — Ну, время назначить ты все же можешь. Дело терпит до завтра, если ты устала и предпочитаешь отложить разговор. Керис открыла дверь. — Ну да — и провести ночь без сна, гадая, что ты собираешься приказать мне на этот раз. Нет уж, спасибо. — Девушка не знала, следует ли ей испытывать облегчение или, наоборот, беспокойство: Мелдора сопровождали Даврон и Скоу. — Хочешь выпить? — показал ей меченый бурдюк с вином и оловянные кружки Пикля. — Это красное вино из Восьмого Постоянства, а не здешнее выворачивающее внутренности пойло. Керис никогда в жизни не пробовала спиртных напитков, но сейчас ей показалось, что начать — самое время. — Спасибо. — Она показала на свою постель. — Здесь довольно тесно, но садитесь. Скоу налил кружку и протянул девушке. Она осторожно пригубила, совсем не уверенная, что ей понравится. — Мы хотим знать, почему ты решила ехать сюда, на станцию Пикля, — сказал Мелдор, усаживаясь. Даврон устроился с ним рядом, а Скоу сел рядом с Керис на пол, прислонившись к стене. — Мне казалось, что это совершенно очевидно, — ответила Керис. — Не говори ерунды, — бросил Даврон. — Ты явилась сюда совсем не потому, что тут погиб твой отец... Мелдор нахмурился и перебил проводника: — Керис, мы полагаем, что твоему отцу как раз перед смертью передали некоторые предметы, принадлежащие нам. Мы хотим, чтобы их нам вернули. — Вы искали отца даже еще до того, как он сюда прибыл, — обвиняюще сказала Керис. — Не совсем так. Мы искали отверженного, который тоже погиб той ночью: Богомола. Впрочем, начну-ка я с самого начала. — Мелдор взял кружку с вином, которую ему протянул Скоу. — У нас был друг, человек по имени Керевен Деверли, молодой картограф. Он был очень талантлив, почти гениален. Может быть, даже более талантлив, чем твой отец. Однако он не делал обычных карт для паломников; его больше интересовали... э-э... карты тромплери. Как я понимаю, ты знаешь, что это такое? Керис неохотно кивнула. — Он считал, что наилучший способ сделать Неустойчивость безопасной для путешественников, — продолжал Мелдор, — это вновь открыть секрет изготовления таких карт. Мы с Давроном знаем о леу больше, чем кто-либо, и Керевен обратился к нам, полагая, что мы сможем ему помочь. Ну, мы и помогли: нашли ему место, где он мог работать, заплатили... а он обещал дать нам знать, если ему удастся открыть секрет. Похоже, он преуспел и изготовил несколько карт тромплери. Он послал нам сообщение, но, к несчастью, прежде чем мы прибыли, Разрушитель узнал о его успехе и подослал меченого — предателя, который должен был убить Керевена и уничтожить все карты. Есть, однако, шанс, что несколько карт уцелело. Сколько именно — мы не знаем. Может быть, всего одна. Так или иначе, карты — или карта — были похищены помощником Деверли, Богомолом. Керис слушала, ничего не говоря, и отхлебывала вино из кружки. Она пыталась определить, правду ли говорит Мелдор, но ни к какому выводу прийти не могла. «Как человека обычно выдает выражение глаз!» — подумала она. У слепого же слушатель ничего такого заметить не может... — Если бы Богомол привез карты нам, — продолжал Мелдор, — он мог бы до сих пор оставаться в живых. К несчастью, он попытался их продать. Мы об этом услышали, но услышали и Приспешники. Они сообщили Карасме, а тот послал Цисси Вудраг по следам Богомола. Бедняга удирал как мог быстро. Мы отправились в погоню, но каким-то образом опередили его. Считая, что Богомол может связаться с Пирсом и попытаться продать ему карты, мы, побывав здесь, отправились в Первое Постоянство. Даврон, как ты знаешь, заглянул в Кибблберри, но не нашел там Пирса, который на самом деле к тому моменту был уже мертв. Когда мы узнали о случившемся, мы вернулись сюда, но ничего не смогли найти, решили, что карты безвозвратно потеряны, и намеревались уже вернуться домой. И тут-то, когда мы собирали товарищество в Набле, появилась ты. Ну и, понятно, нас заинтересовало, что тебе нужно на станции Пикля. — Мы пришли к заключению, что ты хочешь завладеть картами, — добавил Даврон. Керис посмотрела по очереди на всех собравшихся и изумленно покачала головой. — Даже если предположить, что это правда, — сказала она, — а я ничего подобного не признаю, — что, во имя Создателя, заставляет вас думать, будто я добровольно скажу вам, где карты — или одна карта — находятся, или что с ними случилось, или вообще вручу их вам — людям, связанным с Разрушителем? Вы все, должно быть, лишились своего меченого рассудка! — Мы не имели никакого отношения к смерти твоего отца, — сказал Мелдор. — Более того, мы никак не могли ее желать. Теперь, когда Деверли мертв, нам нужен другой умелый картограф, чтобы попробовать вновь открыть секрет карт тромплери. Мы рассчитывали, когда найдем их, показать карты Пирсу и попросить его заняться этим делом. Скоу наклонился вперед и снова наполнил кружку Керис. Девушка сказала: — И если бы ему удалось раскрыть тайну создания карт тромплери, неужели вы думаете, что он так запросто сообщил бы ее вам? Мой отец был очень благочестивый человек. Он никогда не стал бы помогать никому, кто служит Разрушителю. — Ох, проклятие! — взорвался Даврон. — Нам нужен этот секрет, чтобы победить Разрушителя, а не помогать ему! — Победить Разрушителя? Победить Карасму? — вытаращила на него глаза Керис. — Кем ты себя считаешь? Создателем? Скоу с трудом удержался от смеха. Даврон разочарованно развел руками. И тут раздался громкий вопль. Все повернули головы, прислушиваясь. Теперь уже кричали несколько голосов — еще громче и отчаяннее. Сердце у Керис оборвалось. — Это внизу, в зале, — бросил Мелдор, вскочив на ноги. На мгновение в маленькой комнате началась неразбериха — все разом пытались выбежать в дверь, — потом Даврон оказался в коридоре, а остальные кинулись следом. Керис, задержавшаяся, чтобы вооружиться ножом, была последней. Хоть крики в основном и раздавались из зала, причина общей паники находилась в прихожей, где Портрон собрал желающих на молебствие. Как только Даврон и остальные добежали до лестничной площадки, им стало ясно, в чем дело. Они замерли на месте. Портрон лежал на полу, пытаясь приподняться; его лысина вся была залита кровью. Пикль стоял в дверях зала, загородив их собой. У входной двери возился Гравал, безуспешно пытаясь вытащить закрывающий ее огромный засов: справиться с ним мог только или гигант Пикль, или несколько человек обычного размера. В Гравале было заметно что-то весьма странное. Казалось, он страдает от ужасной боли. Лицо его перекосилось, он все время, отпуская засов, хватался за бок или хлопал руками по одежде, словно пытаясь погасить жалящие искры, хотя видно их не было. Пикль сделал шаг в сторону Гравала, но тот взмахнул рукой, и воздух между ними пронизала лента яркого огня. Хозяин станции отшатнулся, как будто получил удар в живот. Однако не только происходящее с Гравалом было причиной криков. Служанки и некоторые постояльцы были в панике из-за мощных ударов, обрушивающихся на дверь снаружи: кто-то пытался прорваться в дом. Этот кто-то был, должно быть, огромен. Массивная дверь сотрясалась и прогибалась под ударами. Петли, на которых она висела, — тяжелые кованые куски железа, — начали поддаваться. Сам засов был еще цел, но скобы, удерживающие его, треснули. Между ударами был слышен треск дерева: тварь снаружи не просто старалась выбить дверь, но раздирала ее когтями. Скоу вытаращил глаза: — Проклятие Хаосу! Гравал в ярости обернулся к Портрону и погрозил ему пальцем. — Это твоих рук дело! — взвизгнул он. — Ты и твой бесконечный кинезис! О Владыка, помоги мне! Я не вынесу! — Он снова повернулся к двери и всем весом навалился на засов в отчаянной попытке сдвинуть его с места. — Подручный, Подручный, ко мне! Помоги... Тварь снаружи удвоила усилия. Пикль грозно взглянул на Даврона: — Ты привел сюда эту мерзость! В мою станцию! Здесь, у меня в доме, еще один Приспешник! Однако никому уже не нужно было слышать громогласных обвинений Пикля в адрес проводника, чтобы понять, что собой представляет Гравал и что он пытается сделать. Приспешник призывал на помощь своего Подручного. Керис почувствовала, как ее объял ледяной холод. Она была на лестнице несколькими ступеньками выше Даврона и Мелдора и немедленно начала действовать. Ей понадобилась всего секунда, но тянулась она, казалось, целую вечность: метнув нож, она поняла, что сейчас убьет человека. ГЛАВА 14 И с радостью выполняют Приспешники мерзкие приказы Карасмы там, куда сам он явиться не может, ибо привязан он к леу, из которой черпает силу. И в этом, злосчастный паломник, и угроза тебе, и надежда. Помни и уповай на то, что власть Разрушителя не безгранична; но со страхом смотри на Приспешников и их Подручных, ибо твари мерзопакостные кинутся по следам твоим, если пожелает того их господин. Книга Паломников, XX: 32–6 Гравал еще момент стоял, как будто пригвожденный к массивным доскам двери ножами, торчащими из его горла. Керис вытаращила глаза, ничего не понимая. Ножей было два. Они торчали рядом, и только один из них был ее. И тут Гравал медленно опустился на колени, потом рухнул на пол, уже мертвый. Когда ножи выпали из раны, кровь ударила фонтаном; густая струя залила одежду Гравала и пол. Застывающая на камнях кровь напомнила Керис горячее малиновое варенье в горшке. Удары в дверь стали бешеными. Керис почувствовала, как у нее подгибаются колени. Она взглянула на Даврона и обнаружила, что тот обернулся и смотрит на нее. Лицо его ничего не выражало. — Неплохо для того, кто сомневался в своей способности точно кидать нож, — сказал он. Слова казались нейтральными, спокойными. Смешно! Они же только что убили человека... Даврон не стал ждать ответа Керис; схватив ее за руку, он потащил девушку вверх по лестнице. — Возьми лук, — поторопил он ее. — Подручный может не отвязаться только потому, что его господин мертв. — Добежав до верхней площадки, он кинулся в свою комнату; Керис бросилась в свою — ее гнал и толчок руки Даврона, и собственный страх. Когда она схватила лук и стала натягивать тетиву, ее руки тряслись. Они с Давроном подбежали к началу лестницы одновременно, уже положив стрелы на тетиву; внезапно они оказались товарищами по оружию, соединенными смертью и знанием того, что скоро им придется сражаться за свою жизнь. «На горле отпечатались зубы: может быть, когда Пирс был уже мертв, тварь пила кровь». Теперь вокруг двери полукругом выстроились Защитники, выставив вперед пики. Некоторые из них всего несколько минут назад пили в зале, другие спали, но сейчас все были настороже и готовы к бою. Одна из скоб, удерживающих засов, вылетела из стены, и верхняя петля двери сломалась с металлическим скрежетом. Керис и Даврон остались на лестнице, чтобы иметь возможность стрелять поверх голов Защитников, как только дверь рухнет. — Твой нож, — сказал Даврон и протянул Керис клинок, словно выполняя какой- то ритуал. Керис порадовалась тому, что лезвие чисто вытерто, а тело Гравала уже куда-то оттащили. Портрона тоже не было видно, а Пикль вооружился несколькими здоровенными ножами с кухни. Керис все еще была в состоянии шока; как сквозь туман она слышала распоряжения командира Защитников: он приказал своим людям не кидаться вперед, чтобы дать возможность лучникам как следует прицелиться. Девушка не сразу поняла, что он имеет в виду их с Давроном. Командир, высокий блондин, говорил с таким аристократическим акцентом, что его слова звучали почти как пародия, но он производил впечатление знающего свое дело и спокойного воина: по крайней мере панике он не поддался. Керис поежилась. У них будет мало времени для того, чтобы послать в цель свои стрелы. Даврон бросил взгляд на Мелдора. — Как насчет леу? — спросил он тихо. Отлетела еще одна скоба, удерживавшая засов. Пикль пытался подпереть его доской, отломанной от скамьи. Мелдор, высокий и спокойный, неподвижно стоял рядом с Давроном. — Не здесь; только если другого средства не останется, — ответил он тому. — Света! — рявкнул Пикль на слуг. — Нам нужен свет! — В прихожей горели свечи, но не было ламп. И тут раздался треск, резкий, как взрыв. Дверь влетела внутрь помещения, сбив с ног нескольких Защитников. Дохнул порыв ветра — и все свечи погасли; теперь единственным освещением были отблески ламп, горевших в зале. И Керис, и Даврон выстрелили, но во внезапно наступившей темноте ни один из них не рискнул послать еще одну стрелу из опасения попасть в кого-то из Защитников. На мгновение воцарилась тишина — тишина затаенного дыхания, замершего движения, нарастающего страха. Керис смутно видела какую-то огромную тень у двери, неуклюжую и темную. Кто-то застонал, и в этом тихом звуке прозвучал непередаваемый ужас. Темная фигура заполнила дверь, отгородив людей от ночи. Запах мускуса, мокрой шерсти, застарелой мочи обжег горло Керис, чуть не заставив ее закашляться. Потом темная масса качнулась и исчезла. — Ушел! — не веря себе, прошептал кто-то. Слуга принес лампу, осветив проем, где раньше была дверь, — в нем никого не было. Защитники осторожно двинулись во двор; Даврон и Скоу присоединились к ним. Пикль громким голосом начал отдавать приказания, требуя от слуг молоток и гвозди, доски из кладовой. — Пошевеливайтесь, вы, меченые лентяи! Слуги забегали, подгоняемые окриками хозяина, а Керис опустилась на ступеньку лестницы и прислонилась головой к неструганому дереву перил. Она не отводила глаз от следов когтей на притолоке двери: массивные доски были процарапаны на глубину пальца, и края царапин обуглились. В воздухе висел запах горелого дерева, смешивавшийся с мерзкой вонью Подручного. Кто-то сел на ступеньку рядом с Керис, и она, оглянувшись, увидела Хамелеона. — Теперь можно расслабиться, а? — сказал он. — Где ты был? Я тебя не видела. — О, я просто слился с деревом стен, — жизнерадостно ответил Квирк. — Я становлюсь в этом настоящим мастером. Не думаю, что такая уловка хоть чуточку мне помогла бы, возьмись за меня чудище, но так я чувствовал себя гораздо спокойнее. Керис против воли улыбнулась: — Ох, Квирк... Но что случилось? Гравал... — Он вроде как взбесился. Он весь вечер торчал во дворе, а потом мастер Пикль сказал ему, чтобы он шел в дом, потому как пора запирать дверь на засов. Гравал и вошел, а тут наставник Портрон со своим кинезисом... Гравал быстренько шмыгнул в общий зал и заказал выпивку — он все время ежился, как будто замерз, вертелся на месте и потирал руки... а потом на него накатило. Он выскочил в прихожую и накинулся на Портрона, ругая его на все корки, схватил стул и начал колотить всех, кто совершал кинезис. Тут в дверь стала рваться та тварь, а Гравал попытался то ли сам выбраться из дому, то ли ее впустить... — Хамелеон при воспоминании об этом начал дрожать. — Ну, остальное ты знаешь. Мелдор, который все еще стоял на площадке лестницы и со спокойным интересом слушал рассказ Квирка, заметил: — Здесь для него было слишком много постоянства. Кинезис, который затеял Портрон, стал, должно быть, последней каплей. — Так ты знал, что он Приспешник? — спросила Керис, не стараясь скрыть осуждения. — Нет, конечно, хотя должен был заподозрить. Его неуклюжесть... Он нарочно старался заставить нас держаться от него подальше. Если бы кто-то из нас — леувидцев — коснулся его, все сразу стало бы ясно. Мы почувствовали бы его скверну, его зловредную леу. И то, как он никак не мог справиться со своей лошадью... Бедное животное, должно быть, чувствовало его сущность и все время ужасно боялось. — Но для чего вообще он присоединился к товариществу? — Чтобы шпионить, — для чего же еще? Как ты думаешь, Керис, каким образом Разрушитель узнает о том, что происходит в Неустойчивости, если не из докладов Приспешников? — Я думала... я думала, он похож на Создателя — всевидящий и всезнающий... Мелдор слегка улыбнулся: — Это святотатство, Керис. Лучше, чтобы Портрон не слышал твоих разговоров о подобном сходстве. — Но... Он же знал... обо мне. Как он мог все это узнать? Что я чувствую, чего больше всего хочу... — Да. Когда человек оказывается лицом к лицу с Карасмой в потоке леу, Разрушитель любого из нас читает, как раскрытую книгу. — Он знал, что моя мать все еще жива! — Нет, едва ли... Но ему могло быть известно, что ее нет среди мертвых. — Какое же тут различие? — Церковь учит, что все души сначала проходят через руки Разрушителя, прежде чем попасть в царствие Создателя. Карасма отлавливает те души, на которые у него есть право. Поэтому он мог знать, что твоя мать еще не приходила к нему. Но помимо этого, его власть вне потоков леу ограничена. Он может действовать только через Приспешников, их Подручных и слуг, которым платит. Они его глаза и уши. Впрочем, я никогда раньше не слышал, чтобы он подсылал Приспешника в товарищество: это показывает, как важен для него хотя бы кто-то один из нас. Не так легко найти Приспешника, который мог бы выдержать постоянство — даже в такой помойной куче, как Набла, — достаточно долго, чтобы обмануть проводника и присоединиться к товариществу. Гравал, должно быть, обладал особыми способностями. К нему можно бы было испытывать восхищение, не выбери он столь гнусное приложение своим талантам. Керис стиснула зубы, стараясь не вспоминать скрежет, с которым лезвие ножа рассекло горло Гравала. Со двора вернулся Даврон, неся в руке мертвую курицу, одну из несушек Пикля. Ее шея была перегрызена. — Нашли вы следы... той твари? — спросила его Керис, не сводя глаз с окровавленного тельца. — За ней тянулся кровавый след. Думаю, обе наши стрелы попали в цель. Мы прошли до частокола, но тем и ограничились. Ни у кого из нас не хватило духа выйти за ограду — по крайней мере сегодня ночью. Не думаю, что этот Подручный снова сунется сюда. — Наверняка, — спокойно подтвердил Мелдор. — Он ранен и лишился хозяина. Но почему ты принес... э-э... цыпленка, Даврон? Хамелеон и Керис обменялись взглядами. Бесполезно гадать, каким образом старик знает, что Даврон что-то держит в руках. — Потрогай, — сказал Даврон и протянул тушку старику. Мелдор поднял руку и коснулся перьев. — Ах вот в чем дело! Ритуальная жертва. По-моему, птица мертва уже несколько часов. — Что? — переспросил Квирк. Керис попыталась рассмотреть Хамелеона. Его голос исходил, казалось, из ниоткуда; в полутемной прихожей молодой человек совсем сливался со ступенями лестницы и с бревнами стен, которые местами были покрыты, как пятнами проказы, неочищенной корой. Мелдор вытер руки платком. — Единственный способ для Приспешника связаться со своим господином, когда рядом нет потока леу, — совершить довольно отвратительный ритуал: принести жертву, которая медленно умерла бы от потери крови. Я удивляюсь, что Гравал ограничился курицей: чем больше жертва, тем лучше контакт с Карасмой. Нам повезло, что он не взял одну из наших лошадей — а то и человека. — Думаю, не хотел поднимать шум, — сказал Даврон. — Он ведь не рассчитывал, что впадет в неистовство и будет убит. Он собирался продолжать шпионить. — В дверях показался Пикль, и Даврон вручил ему курицу. — Раз уж так случилось, стоит сварить из нее суп. — Одна из моих лучших несушек, — печально сказал Пикль. — Знали бы вы, как трудно держать здесь кур и не дать им стать мечеными! — Отныне, — сказал Даврон, старательно отводя глаза от Керис, — нужно, чтобы ты, Пикль, предупреждал всех проводников, которые будут тут бывать, чтобы они проверяли, нет ли среди членов товарищества Приспешников, прежде чем они покинут Постоянство. Посоветуй им заставлять всех раздеться до пояса — все Приспешники носят медальоны с символом Карасмы. — Ох, женщинам это придется особенно по вкусу, — заметил Квирк. — Ты собираешься предложить Корриан завтра снять одежду, мастер Даврон? Даврон при этих словах поморщился, и Пикль расхохотался: — Мне почему-то кажется, что Корриан освидетельствовали достаточно многие, так что Даврону не обязательно прибегать к этой мере. — Давайте-ка ложиться спать, — сказал Мелдор; он неожиданно стал казаться чем-то очень огорченным, и печаль состарила его. Они молча поднялись по лестнице — первыми Мелдор и Хамелеон, следом за ними Керис и Даврон. Пожелав друг другу спокойной ночи, все разошлись по своим комнатам. По крайней мере так считала Керис; однако, войдя к себе, девушка обнаружила, что Даврон стоит у нее за спиной. Керис не сдержала недовольной гримасы. Если Даврон и заметил ее реакцию, он не показал виду. — Мы оставили здесь вино, — сказал он в качестве объяснения. Взяв бурдюк и кружку Керис, он наполнил ее и протянул девушке. — Выпей. Ты в этом нуждаешься. Керис взяла кружку непослушными пальцами. Даврон наполнил собственную кружку. — Керис, — мягко сказал он, — не позволяй случившемуся лишить тебя сна. Ты поступила правильно в нужный момент, и многие на станции имеют все основания быть тебе — нам — благодарными. Керис заморгала, удивляясь тому, как чутко он уловил ее настроение. Ведь никто больше не понял, что она чувствует, как испугана воспоминаниями о собственном ноже, торчащем из горла Гравала, о хлещущей крови, о погасших глазах, об отлетевшей жизни... — Я помню, — сказал он, и из его голоса каким-то образом исчезла вся резкость, — что я сам чувствовал в первый раз. — Даврон говорил рассеянно, словно забыв о ее присутствии, и Керис догадалась, что он видит перед собой другое место и другое время, о которых она ничего не знала, но могла понять испытанные им тогда чувства. — Я впервые отправился с отрядом Защитников. Я был тогда совсем мальчишкой, но таким же был и он. Он был выродком, который каким-то образом ускользнул от внимания законников. Он прожил свои четырнадцать лет в Постоянстве — прожил, хотя и не должен был, — но это обстоятельство не сделало для меня его смерть легче. — Он был уродом? — спросила Керис. Даврон кивнул: — От рождения с кривой рукой и ногой. Родители прятали его на своей ферме, пока о нем не узнали в Управе. Он был тогда уже слишком велик, чтобы церковники могли просто его задушить, но все равно оставался оскорблением для их законопослушных душ. Они проявили удивительное великодушие — приказали нам взять паренька с собой и бросить где-нибудь в Неустойчивости. Он, естественно, не хотел покидать Постоянство. Мы с ним много разговаривали, и я его жалел. Потом однажды ночью, когда я стоял на часах, он на меня напал. Я не хотел его убивать, но этим все же кончилось. Для калеки он был удивительно силен. — Даврон помолчал, рассеянно прихлебывая вино; Керис тоже не нарушала тишину. — Думаю, он предпочел смерть изгнанию, — сказал наконец Даврон. Он взглянул на Керис, и девушка, к своему изумлению, заметила слезы у него на глазах. — Давно это было, но я ничего не могу забыть. Может быть, тот парень и искал смерти, но я той ночью чего-то лишился; я никогда уже больше не чувствовал себя молодым. Первый раз... дается трудно. А может быть, еще хуже то, что потом убивать становится легче. Так не должно быть. Убить кого-то никогда не должно быть легко. Керис молча кивнула, не решившись заговорить. — Гравал по крайней мере сам отказался от своего права на жизнь, так что не позволяй его смерти очень тебя трогать. Он того не стоил. — Даврон взмахнул бурдюком и показал на нетронутую кружку Керис. — Мне... мне очень жаль, что твое первое путешествие в Неустойчивость оказалось таким трудным. Иногда подобное случается. А теперь пей свое вино и отправляйся в постель. — Спасибо, — прошептала Керис, — Даврон. — Без формального «мастер», только имя. Даврон от двери снова обернулся к ней, делясь с девушкой своей болью и готовый разделить ее страдание. Потом он ушел. Керис закрыла дверь и взяла в руки посох Пирса. Прижав к себе гладкое дерево, она стала думать о родителях, которых ей так не хватало. А теперь ей нужен и Даврон тоже. Что, во имя Создателя, представляет собой этот проводник? Что за человеком нужно быть, чтобы пересекать Неустойчивость из конца в конец с терпением осла, бесконечно вращающего жернов, хорошо зная, что ждет тебя в будущем? Кто мог бы сохранить здравый рассудок в ожидании ужасного приказа Разрушителя и быть при этом таким чутким, так понимать переживания Керис из-за смерти Гравала? Керис осушила кружку с вином, словно это была вода, и пожалела, что больше вина нет. Той ночью ей снился Даврон. Сон был такой живой, что разбудил Керис; девушка была полна каким-то неприятным чувством, которое сама никак не могла определить; ей казалось, что кожа ее стала мала для тела. Все у нее внутри словно сжалось, ужасно напряглось и жаждало разрядки. Ночная рубашка давила на набухшие соски. Керис перекатилась на спину. Она, благодаря откровенности Шейли, знала, что означают ее ощущения, но совсем не приветствовала их — ведь они были следствием сновидения о Давроне Сторре. Шейли, конечно, точно описала дочери физические проявления желания, но кто мог бы объяснить девушке, как возможно желать мужчину, совершившего нечто столь чудовищное, как сделка с Разрушителем? Мужчину, который в один прекрасный день может оказаться ее убийцей, если таков будет приказ его господина. Керис поежилась и стала ждать рассвета. * * * Девушка поздно явилась в зал на завтрак. Она не выспалась; и тело, и разум ее казались налиты свинцом. Она с радостью выпила кружку крепкого чая, поданную служанкой, но еле прикоснулась к оладьям с медом. Настроение Керис совсем испортилось, когда до нее долетели обрывки разговора за соседним столом. Там сидели несколько меченых; у одного из них была голова как у мыши, у другого длинные клыки и глаза-щелочки, у третьего — лицо такое плоское, что ноздри были всего лишь дырками надо ртом. — Говорю тебе, — прошепелявил человек-мышь, — драконы существуют. Драконы или кто-то очень на них похожий: они летают, пожирают церковников, но не трогают меченых. — Нет, Звезда Надежды не похожа на землю, где живут драконы, — запротестовал обладатель клыков. — Один мой друг там был. Он не очень-то распространялся о виденном, но говорил... Часть разговора Керис пропустила и услышала только, как плосколицый рассмеялся и заметил: — Мне, пожалуй, больше нравится идея о драконах, которые едят церковников. Следующие слова, которые Керис расслышала отчетливо, принадлежали человеку- мыши: — ...Если только не выдумывают. Можно летать, когда они тебя держат. Подумай только — летать! Больше Керис ничего не слышала, потому что появился Мелдор, уверенно пересек зал, подошел к столу Керис и уселся на свободный стул. — Привет, — сказал он. — Я рад найти тебя здесь: мы ведь так и не закончили тогда разговор о картах. — Мне нечего добавить к тому, что я уже сказала, — ответила Керис, немного повысив голос, чтобы перекрыть стук молотка, доносившийся снаружи. Слуги Пикля явно были заняты укреплением заборов и дверей. — Мелдор, ты тоже из Благородных? Мелдор запнулся и переспросил: — Что значит «тоже»? — Даврон сказал мне прошлой ночью, что он однажды был Защитником, а для меня это значит, что он принадлежит к Благородным. — Ах... Да, он был им когда-то. Он отказался от своих прав, когда стал жителем Неустойчивости. До этого он принадлежал к довольно бедному аристократическому роду Четвертого Постоянства. Тогда его звали Даврон Сторрийский, но важного места в иерархии он не занимал. — А ты? — настойчиво продолжала расспросы Керис. Мелдор покачал головой: — Что заставляет тебя думать, будто я происхожу из Благородных? Керис пожала плечами: — Особая... уверенность в себе. Умение командовать. Ты, похоже, неосознанно ожидаешь, что твои распоряжения будут выполняться. И еще твой выговор. — Нет. Все эти качества — если я ими действительно обладаю — не имеют отношения к благородному происхождению. Насколько мне известно, я был сыном столяра из какого-то Постоянства. Я никогда не знал своих родителей, мне даже не сказали, из какого Постоянства я родом. Я был третьим сыном, и в результате сразу же после рождения меня забрали церковники. Как тебе, несомненно, известно, слишком большая семья считается нарушением Порядка. Девушка кивнула. Все жители Постоянств старались тем или иным способом ограничить размер семьи, но нарушения были нередки, и тогда церковники бывали безжалостны: узнав о прибавлении в семействе, которое, на их взгляд, достигло уже нужного размера, они отбирали новорожденных. Керис печально развела руками, вспомнив о судьбе Аурина. — Столяр нуждается только в одном сыне, чтобы передать ему свое дело, — продолжал Мелдор, — в то время как у церкви никогда не бывает слишком много служителей. Ведь очень многие гибнут, сопровождая товарищества паломников. — Голос Мелдора звучал ровно; Керис не могла бы сказать, какие чувства он испытывает. — Меня вынянчила наставница в Дине, это селение в Седьмом Постоянстве. Потом меня послали учиться в Салиент. Керис чуть не выронила кружку. — Ты был церковником? — Да. Так получилось. Девушка считала Мелдора слишком яркой индивидуальностью, слишком независимым, чтобы подчиняться всем ограничениям религиозной карьеры. — В то время мне не предоставлялось никакого выбора. Теперь, конечно, я никак не связан с церковью. Они вышвырнули меня, когда я потерял зрение. Слепота, знаешь ли, тоже не соответствует Порядку. — В голосе старика прозвучала скорее насмешка, чем горечь. — Я был изгнан из всех Постоянств, выброшен в Неустойчивость после пятидесяти лет служения церкви. Странно: так никогда не обходятся с глухими, только со слепыми. Я иногда гадаю, в чем причина; может быть, с возрастом глохнет гораздо больше людей, включая членов Санхедриона, чем слепнет... Впрочем, я, должно быть, просто циник. Но знаешь, ничто так не помогает осознать несовершенство Закона, как положение жертвы несправедливости. Я в одночасье потерял веру. — Усмешка все еще звучала в голосе Мелдора, словно он подсмеивался над человеком, которым когда-то был. — Ты больше не почитаешь Создателя? — спросила Керис, подумав, что после такого несчастья старик мог обратиться к Разрушителю. — Напротив, я еще преданнее чту его все дни моей жизни. Не верю же я больше в церковь, в церковь и Закон, не говоря уже об идиотизме кинезиса. Но я совсем не об этом хотел поговорить с тобой... — Все еще пытаешься добыть у нее информацию, как я посмотрю. — Даврон, появившийся из-за спины девушки, положил перед ней ее стрелу; Скоу придвинул к столу два стула, и они с Давроном уселись. Оба они были в дорожной одежде. Керис взяла стрелу и повертела ее в руках: — Это моя! — Правильно. Ты оставила ее в груди довольно неприятного создания прошлой ночью. — Так вы все-таки отправились по следам твари? — Да, мы со Скоу, сегодня утром. Нашли чудище в миле или около того от станции. Неустойчивость уже взялась за труп, но нам удалось спасти стрелы. Прикончила его, похоже, моя стрела: я попал ему в глаз. Это, конечно, не столько умение, сколько везение, к сожалению. Твоя застряла у него в грудине, что тоже ослабило зверя. Учти на будущее, Керис: так стрелять опасно. Грудь Подручных часто бывает защищена: густым мехом, толстой кожей, чешуями. Лучше целиться в горло или в пах. — Он неожиданно усмехнулся. — Именно это, кстати, я и пытался сделать. К столу подошла служанка с кружками чая и блюдом оладий для мужчин. Даврон наполнил свою тарелку и подвинул блюдо Скоу. — А теперь, Керис, пришло время поговорить начистоту. Насчет карт... — Я не стремилась попасть на станцию Пикля, чтобы найти карту тромплери, — тщательно подбирая слова, сказала Керис. — Ты, наверное, помнишь, что сначала я вообще не собиралась сюда ехать. Я договорилась с проводником о путешествии во Второе Постоянство. Мелдор с вопросительным видом повернулся к проводнику, и тот кивнул, вспомнив происшедшее. — Что заставило тебя передумать? — спросил он. — Мой брат. Он явился в Наблу искать меня. Вы отправлялись на следующее утро, а проводник во Второе Постоянство собирался выехать через день или два. — Так ты убегала от брата? Почему? — спросил Мелдор. — Потому что не хотела, чтобы меня заклеймили как воровку. — Ах... — На лице старика отразилось внезапное понимание. — Переправные кони... Ну конечно! — И кое-что еще. Деньги, предназначенные мне в приданое, картографические инструменты, дорожные принадлежности. По Закону все принадлежит моему брату. Он не собирался ничем этим пользоваться, он не хотел становиться картографом. Картографом стать хотела я. Он собирался подкупить законника в Управе, чтобы ему разрешили стать трактирщиком. И еще он хотел выдать меня за своего приятеля. Так что я убежала из дома — я, конечно, знала, что не смогу стать картографом, но я рассчитывала добраться до дома своего дяди во Втором Постоянстве. Когда Фирл, мой брат, погнался за мной, я решила вместо этого отправиться с вами. Я действительно хотела поговорить с Пиклем о смерти отца, но больше всего нуждалась в быстром отъезде из Наблы. Теперь я собираюсь добраться до Второго Постоянства. Даврон со вздохом откинулся на стуле. — Вот и лопнули все наши расчеты. Карты тромплери действительно для нас потеряны. — И теперь единственная наша надежда — найти картографа, который смог бы повторить работу Деверли, — добавил Мелдор. — А ни в одном из Постоянств нет никого, кто по воображению мог бы сравниться с Пирсом. — По воображению? — переспросила Керис, не особенно задумываясь о своих словах. — Мой отец был человек практичный, воображением он вовсе не отличался. — Не отличался воображением! — Даврон недоверчиво поднял брови. — Да что ты говоришь! Достаточно только посмотреть на его карты! Внезапно Керис почувствовала, как устала она прятать свои таланты; ее больше не заботило, какие следствия может повлечь ее откровенность. Она ядовито сказала: — Мой отец был ужасным консерватором, когда дело доходило до рисования карт. Он был одним из лучших разведчиков, и точность его измерений всегда была феноменальна, но он никогда не согласился бы изменить хоть что-то в технике, и если бы чертил карты, делал бы это в точности так, как его отец и дед. Мужчины пристально смотрели на Керис. Наконец Даврон нарушил молчание. — Так это была ты, — сказал он. — Последние пять лет все карты Пирса рисовала ты! Все раскрашенные карты — твоих рук дело; все революционные новшества в стиле и ракурсе — тоже твои. Керис кивнула и встала из-за стола. — Спасибо за мою стрелу, мастер Даврон. Мне жаль, что я не смогла помочь вам с картой тромплери. А теперь мне нужно заняться делами. Скоу и Мелдор с озадаченным выражением повернулись ей вслед. — Будь я проклят, — прошептал Мелдор, — неужели это правда? — О да, — сказал Даврон. — Я знал Пирса, а теперь знаю и его дочь. — Усмешка тронула углы его губ. — Эта девица — сам дьявол, маркграф. Мелдор выглядел недовольным, но недоволен он был собой. — Я ее недооценил — а ведь я сам говорил, что это девочка особая. Как легкомысленно с моей стороны! — И что же теперь? — спросил Скоу. — Это очевидно, — ответил Мелдор. — Нужно принудить ее отправиться с нами. Нам нужен талантливый картограф-новатор, и если она и правда рисовала все карты Пирса, то именно она нам и требуется. — И как же ты думаешь добиться ее согласия? — мягко спросил Даврон. — Она доверяет мне, как карась щуке, да и тебе ненамного больше. Какую приманку можешь ты ей предложить, чтобы убедить отправиться с человеком, который в любой момент способен превратиться в ее врага, убить ее? Или ты собираешься заставить ее при помощи леу? Это было бы большой ошибкой. — Но именно ты раньше предлагал использовать леу. — Только для того, чтобы добиться от нее правды. Для изготовления карт нам нужно ее добровольное сотрудничество. Насилием его не добиться. — Верно, — согласился Мелдор, — да я никогда и не думал к нему прибегать. Есть и другие способы. — Только не открывай ей правды о Звезде Надежды, — предостерег его Даврон. — Этим ты от нее добьешься лишь одного: девочка опрометью побежит к ближайшему наставнику. Ей не очень понравилось, что мы использовали леу, чтобы освободить Сэмми от желчевика. Она придет в ужас, если узнает, что мы делаем с леу на самом деле. — Мне кажется, я знаю, что можно использовать в качестве приманки, — медленно проговорил Мелдор. — И я очень удивлюсь, если девочка не найдет ее чрезвычайно аппетитной. ГЛАВА 15 Если собака лает на гору, разве горе от этого хуже? Пословица времен древнего маркграфства Наставник Портрон озабоченно посмотрел на Керис: — Так, значит, мастер Пикль организовал тебе поездку во Второе Постоянство? Но ведь наверняка туда не отправляется ни одно товарищество? — Наставник нашел девушку в конюшне, где та чистила своих коней, и теперь уворачивался от злобно оскаленной морды Игрейны, не переставая говорить. — Нет, конечно, но туда ездят торговцы. Они приезжают из Третьего, останавливаются на станции и пополняют запасы Пикля, а потом отправляются во Второе. Мастер Гроссвик и его жена все время ездят по этому маршруту. С ними я буду в безопасности. К тому же они согласны взять пару карт в оплату своих услуг. Не беспокойся обо мне, наставник, со мной все будет в порядке. Как, кстати, твоя голова? — Ах, побаливает немного, вот и все. Я ударился о стену, когда Гравал меня толкнул, но теперь уже все прошло. Товарищество мастера Даврона тоже завтра отправляется в путь, мне кажется. — Портрон помялся, словно не был уверен, что ему следует об этом говорить, но не удержался: — Мне совсем не будет жалко уезжать отсюда. Я очень хочу как можно скорее добраться до Восьмого Постоянства — и добраться целым и невредимым. Керис улыбнулась ему. — После такого путешествия, как это, тебе определенно будет приятно некоторое время пожить отшельником. — Ну, по правде сказать, девонька, мое отшельничество не будет носить религиозного характера. Я должен зачать ребенка для церкви, и, признаюсь, я предвкушаю это с большим нетерпением. Моего второго ребенка... Я, конечно, немного тревожусь: все-таки мой возраст не такой уж юный, да и много времени прошло с тех пор, как я... э-э... Ах, не должен я говорить всего этого девице! Что за несдержанный у меня язык! Керис выпрямилась, забыв о щетке в руке. — Ты должен что сделать?! Портрон слегка покраснел и начал оправдываться: — Это важное для церкви дело, девонька. Когда служителей Создателя становится мало, священный долг некоторых достойных наставниц — родить для церкви ребенка, и я был избран, чтобы стать отцом. Будущая мать — законница из моего ордена. Такую честь высоко ценят в церкви. Пораженная Керис не удержалась от насмешливой резкости: — Ну еще бы! — Портрона ее откровенный цинизм заставил поежиться, но девушка безжалостно продолжала: — Так вот что Мелдор имел в виду, когда говорил о кормящей наставнице! Такие делишки церковь старается держать в тайне от прихожан. Я никогда не слышала ни о чем подобном — но зато слышала очень много о целомудрии и безбрачии наставников и наставниц. Скажи мне, за какие заслуги ты был избран? Ты знаком с наставницей — будущей матерью? На лице Портрона отразился ужас. — Конечно, нет! Это ведь не вопрос... личного выбора, Керис. Или желания... Таков наш священный долг, а что касается подбора пары, то решение принимает Санхедрион. — Что ж, остается только надеяться, что твоя законница тоже смотрит на свое будущее материнство как на честь, — сухо сказала Керис. — Ну конечно! Ей даруется привилегия выносить младенца — разве все женщины не мечтают об этом? Керис вытаращила на него глаза, испытывая одновременно и зачарованность, и отвращение. — А какова... процедура подобной связи? Портрон выглядел все более смущенным, чувствуя, что каким-то образом разговор вышел из-под его контроля. — Процедура? Ну... Я должен оставаться в монастыре до тех пор, пока... э- э... не появятся признаки того, что наставница... увеличивается в размерах. — А потом? — Ну, потом я вернусь к себе в Управу, а она — к своим обязанностям. Малыша, когда он родится, отвезут в другой монастырь, и воспитывать его будут другие наставники; имени ребенка мы знать не будем, конечно. Законница может стать кормилицей для детей других наставниц или для младенцев, отобранных у слишком плодовитых матерей-мирянок, которые отдают их церкви. — Не отдают, — против воли вырвалось у Керис. — Не отдают. Их отбирают. Вырывают из родного дома и из родной семьи... — Керис, Керис, — укоризненно покачал головой Портрон. — Таков Закон. Ты только подумай, что случится, если населению Постоянств позволить расти бесконтрольно — как тогда его прокормить? Как найти для всех дома? Нам приходится употреблять власть — ради общего блага. — Власть? — с горечью сказала Керис. — Похоже, власть нужна вам, чтобы размножаться самим, лишая такого права других или отбирая у людей их детишек. Разве это справедливо? — Это же просто вопрос регуляции, — запротестовал Портрон. — Нужно поддерживать равновесие в населении. Церковь ведь должна брать откуда-то наставников, и чем они моложе, когда начинают служение Создателю, тем лучше. Нужно также соблюдать Порядок, а большие неуправляемые должным образом семьи — угроза ему, ты же знаешь. Лишние сыновья, например, не могут унаследовать ремесло отцов, а лишние дочери не находят себе мужей. Это же никуда не годится! — Верно, — сказала Керис. — Никак не годится. — Она сделала глубокий вдох, чувствуя, что вот-вот потеряет власть над собой. — Скажи мне, — продолжала она более спокойно, — почему вы не позволяете роженице-наставнице кормить ее дитя? Зачем поручать ей чьего-то ребенка вместо ее собственного? — Обязанности наставницы — это не обязанности матери, Керис. Ничто не должно вставать между наставницей и ее долгом перед церковью. Считается, что уход за собственным младенцем будет слишком отвлекать ее от служения Создателю. К тому же дети, воспитанные чужими людьми, наверняка станут более преданны церкви, а не собственной семье. Некоторые из величайших подвижников были мужчинами и женщинами, не знавшими своих родителей; они начали свою жизнь, как дети церкви, воспитанные в стенах монастырей. «О Создатель! Бедный Аурин! — подумала Керис. — Шейли так любила бы тебя...» Девушка вспомнила слова матери: «Не было ни дня, когда я не думала бы о нем», вспомнила о Мелдоре, который не знал своих родителей, не знал даже, из какого они Постоянства... Она подумала о Давроне, которому было приказано бросить мальчика-калеку — одного из несчастных выродков, которых обычно церковники душили сразу после рождения, — в Неустойчивости; подумала о молодой наставнице, ожидающей отца своего будущего ребенка, — пузатого, лысого, пожилого... «Это же тирания, — подумала Керис. — Худшая ее разновидность — тирания, основанная на чувстве вины. И на любви. Если мы любим Создателя, мы должны подчиняться Закону и склоняться перед властью церкви. Если мы этого не делаем, мы совершаем преступление против всего человечества...» Вслух Керис с горечью повторила: — Да, это никак не годится, — и снова принялась чистить Игрейну. Портрон, смущенный ее тоном, стал искать предлог уйти из конюшни. — Нужно, пожалуй, найти конюха, чтобы он вычистил моего мула, — пробормотал он и исчез. Керис орудовала щеткой с яростной силой, не обращая внимания на недовольное пофыркивание Игрейны. — Керис! Девушка выпрямилась и недружелюбно взглянула на новый силуэт в двери. На сей раз свет ей загораживал Мелдор. — Я здесь, — ответила она, — хотя откуда ты это знаешь, я не могу себе представить. — Голос ее звучал кисло, да она и не пыталась скрыть раздражения. Мелдор, казалось, не заметил ее резкости. — Мы завтра отправляемся на юг, — сказал он, — и у меня есть для тебя предложение. — Нет, — бросила Керис. — Ты даже его не выслушала. — В этом нет нужды. Ответ все равно будет отрицательный. — Ты хочешь стать картографом. Я могу осуществить твою мечту. Поедем с нами завтра, и ты получишь собственную лавку, необходимый инструмент, помощников, если захочешь. Мы приставим к тебе меченых для поездок в Неустойчивость и оплатим все расходы. Керис внимательно посмотрела на Мелдора. — Помнится, я однажды уже получала подобное предложение. Единственная неприятность заключалась в том, что в заманчивой приманке был скрыт острый крючок. Я должна была служить Разрушителю, если не ошибаюсь. — Я не служу Карасме. — Нет? Тогда, возможно, осадок на дне кружки имеет другое происхождение. Давай начнем сначала: ты предлагаешь мне возможность стать картографом? — Да. — В обмен на что? — Твое обещание искать способ изготовления карт тромплери и, когда найдешь, поделиться секретом с нами. — А если я ничего не найду? — Я готов рискнуть. — Зачем тебе карты тромплери? — Чтобы победить Карасму, зачем же еще? Керис перестала чистить лошадь и взглянула на Мелдора. Лжет он или нет? Она думала, что лжет; по крайней мере всей правды не говорит определенно. Девушка принялась приводить в порядок жесткие волосы гривы Игрейны. — Ответ все равно «нет». — Ты предпочла убежать из дома, лишь бы не вступать в нежеланный брак. Разве не может то же самое случиться с тобой, когда ты приедешь к своему дяде? От тебя будут ожидать готовности выйти замуж: этого требует Закон. Керис, я ведь знаю: я предлагаю тебе именно то, чего ты всегда хотела. — Нужно ли мне напоминать тебе, что случилось с твоим предыдущим картографом и его помощником? — Мы тебя защитим... — Ха! Каким, интересно, образом? Если Разрушитель желает смерти жителя Неустойчивости, тот обречен, хоть Карасма и не может разделаться с ним лично. Рано или поздно — при переправе через поток леу, или при нападении Диких, или руками Приспешников — он будет убит. Но ведь я не смогу создавать карты, не покидая Постоянства. Если секрет карт тромплери будет раскрыт, это возможно лишь здесь, в Неустойчивости. — Керис накрыла Игрейну попоной и повернулась к Туссон, которая недовольно оскалила зубы и нарочно наступила хозяйке на ногу. Девушка дернула животное за ухо, и лошадь неохотно убрала копыто. — Ах ты, дрянное создание! Я же знаю, что ты сделала это специально! — Керис начала чистить Туссон. — Ответ остается отрицательным, Мелдор. У меня — даже если забыть об опасности — есть для этого очень веское основание. Несколько оснований. Ты путешествуешь вместе с человеком, который является слугой Карасмы. И ты пользуешься леу. Этого достаточно, чтобы мое решение было однозначным. — Ты понимаешь, что я мог бы... принудить тебя? — Вероятно, но сомневаюсь, что смогу открыть секрет тромплери, если ты превратишь меня в рабыню. — Керис и не догадывалась, как точно повторяет сказанные раньше Скоу слова; не заметила она и уважения, отразившегося на лице Мелдора. Он постоял еще некоторое время, слушая, как шаркает щетка, как умиротворенно пофыркивает лошадь, потом повернулся и ушел. Керис посмотрела ему вслед: он не согнулся, не понурился, выслушав ее отказ. Девушка прижалась головой к боку Туссон, еле сдерживая слезы. Она знала, что Мелдор прав: ничего хорошего ее не ждало. Она была женщиной и должна была подчиняться ограничениям, налагаемым ее полом и профессией отца; от рождения ей было предписано подчиняться Закону, потому что восстать против него означало подвергнуть опасности то, что еще оставалось от мира. Тирания вины... «Ты дура, Керис, — подумала она. — Тебе следовало отправиться с ним. Участь, которую он тебе предлагает, наверняка лучше того, что ожидает тебя в Салиенте. Ты ведь знаешь, что тебя там ждет: скука, подчинение Закону до конца жизни. Разве этого ты хочешь?» Более рациональная часть рассудка Керис отвечала: «В обществе Даврона ты можешь добраться не дальше, чем до следующего лагеря». Девушка вздохнула и уселась на ларь для овса. Что, во имя Создателя, ей делать? Керис убирала в сумку щетки, которыми чистила коней, когда в конюшню вошел Даврон. Девушка бросила на него настороженный взгляд и принялась накрывать попоной Туссон. — Чего ты хочешь? — нелюбезно спросила она. — Мелдор полагает, что я смогу уговорить тебя поехать с нами. — Он рехнулся. Именно из-за тебя я и не желаю ехать. Вы что, оба лишились рассудка? Как только я найду способ создавать карты тромплери — если, конечно, мне это удастся, — вы принесете ритуальную жертву, чтобы сообщить своему господину; он может послать Приспешников разделаться со мной. — Керис на самом деле не верила в это, но говорить такие жестокие слова Даврону доставляло ей ребяческое удовольствие. — Я не шпионю для Карасмы и тем более не являюсь его почитателем, — мягко сказал Даврон. — Будь разумна, Керис. Я не сомневаюсь, что ты понимаешь: моя единственная надежда заключается в том, чтобы уничтожить власть Карасмы. Тогда он не сможет приказать мне выполнить его волю. А карты тромплери — один из способов ослабить его хватку. Если люди смогут путешествовать по Неустойчивости, почти не рискуя, здесь будет все больше и больше Порядка и меньше Хаоса. — И, пока все это будет происходить, Карасма станет просто спокойно наблюдать? Первое, что он сделает, — это прикажет своим слугам выследить картографа, — как он уже поступил с Деверли. Даже если такого не случится, всё равно этого мало, чтобы поставить Карасму на колени. Добрый Создатель, мы же имеем дело с самим Разрушителем! Он уже тысячу лет правит Неустойчивостью! Он уничтожил древний Мейлинвар — кроме нескольких островов Постоянств в этом дьявольском море переменчивости. Кто знает, не уничтожил ли он весь остальной мир... Мне точно известно, что он стер с лица земли целую гору в Непроходимых, — так что могло бы помешать ему так же обойтись со всеми землями за пределами Постоянств? Керис отвязала Туссон и отвела ее к кормушке, потом тихо добавила: — Я читала исторические хроники: когда я была еще совсем маленькой, отец купил «Анналы» Торгата. Когда-то существовал целый океан, и были земли на другом его берегу, куда плавали наши корабли; на западе и юге от маркграфства существовали государства, с которыми мы торговали. И что же от этого всего осталось? Что случилось с другими землями? Они ведь не пришли нам на помощь. Нет сомнения, что они так же страдают от ярма Разрушителя, как и мы. Может быть, люди там так никогда и не узнали, как предотвратить распространение Хаоса, и все погибли. И ты еще хочешь, чтобы я поверила в то, будто ты знаешь способ поставить Карасму на колени — с помощью нескольких карт! Не смеши меня! Керис проскользнула под склоненной шеей Туссон и встала перед Давроном, уперев руки в бока. — А ведь это не единственная прореха в вашем предложении. Другие дыры так велики, что сквозь них пройдет целый поток леу. Мелдор говорит, что он даст мне возможность изготовлять карты и открыть собственную лавку — как будто какая-нибудь Управа Закона потерпит на своей территории женщину-картографа! Даже взятка размером в целое состояние не обеспечит такой слепоты законников! — Керис неприязненно взглянула на Даврона. — Вы оба, должно быть, считаете меня непроходимой дурой. Даврон долго молчал, потом, пожав плечами, сказал: — Прости меня. Да, тебе все должно представляться именно так. Думаю, глупо рассчитывать, чтобы ты слишком многое приняла на веру. Мы не собирались открывать для тебя лавку в Постоянстве, знаешь ли. Ты совершенно права: церковники такого не потерпели бы. У нас были иные намерения. — Вы всерьез полагали, что я могу последовать за вами без полного объяснения того, что вы затеваете? Последовало еще одно долгое молчание. — Могу сказать тебе только одно: если бы техника изготовления карт тромплери оказалась вновь открыта, есть шанс, что нам удалось бы освободиться от Карасмы. По крайней мере очень многие люди оказались бы спасены от... того, что случилось с Квирком и с Верейном. — Даврон отвернулся, стараясь не встречаться с Керис глазами. — Да, признаю: для себя я хочу освобождения тоже, хочу сильнее, чем ты можешь себе представить. Ты... возможно, моя единственная надежда. Но я не стал бы просить ради себя, потому что ты права: если ты к нам присоединишься, тебе может грозить смерть. Смерть ужасная и скорая. Такой жертвы я не стою. Однако я посвятил свою жизнь — вернее, ее жалкие остатки — победе над Карасмой, а в этой борьбе карты тромплери могут помочь. Керис пристально посмотрела на него: — Ты жаждешь отмщения! — Клянусь Хаосом, что за человеком ты меня считаешь! Неужели ты думаешь, что я восстал бы против Карасмы ради мести? — Тогда чего же ты хочешь? — Для Неустойчивости и ее жителей я хочу безопасности. Для себя... — Даврон помолчал, а когда снова заговорил, Керис едва расслышала его слова: — Для себя я хочу покоя. Выражение его лица было унылым, как зимний день в трущобах Драмлина; все раздражение Керис исчезло. — Если бы я мог дать тебе дружеский совет, он заключался бы в следующем: не связывайся с нами, беги от нас как можно дальше. Так было бы безопаснее — но это было бы неправильно, Керис. Борьба, которую мы ведем, касается всех. Постоянства — тюрьмы, и их стены все теснее сжимают нас. Мы должны сопротивляться, иначе в один прекрасный день нам и нашим детям негде будет жить. Керис нечего было ему ответить. Она стала растирать руки, чтобы согреть, удивляясь тому, что слова Даврона обдали ее таким холодом. — Стань одной из нас, Керис, — тихо сказал Даврон. — Нет никаких оснований полагать, что Карасма заподозрит: наш новый картограф — это ты. Женщина! Такое ведь неслыханно! Нет ничего, что заставило бы его тебя опасаться... Керис сухо рассмеялась, пытаясь избавиться от леденящего страха. — О Создатель! Даврон, ты недооцениваешь Карасму. Там, в потоке леу, он вывернул меня наизнанку. Что, как ты думаешь, он мне предложил? И что я ему ответила? Ты будешь смеяться: я сказала, что карьеры картографа для меня недостаточно; что я не отдам ему душу за меньшую цену, чем умение делать карты тромплери. И я знала, что всерьез он моих слов не воспримет: мы оба понимали, что это единственное, на что он никогда не сможет согласиться. Даврон был так поражен, что лишился дара речи. — Думаю, что вокруг больше шпионов Разрушителя, чем вы думаете, — сказала Керис. — Гравалу удалось вас надуть — вы даже не заподозрили, что он леувидец, не говоря уже о его истинной сущности. Сколько еще Приспешников Карасмы примазывается к товариществам, сколько проникает на станции, Каким-то образом защитившись от воздействия Порядка? — Этому мы положим конец. Все Приспешники носят знак Карасмы — его можно обнаружить. Мы разошлем предупреждения... — Так или иначе, — безжалостно продолжала Керис, — Карасме не понадобились шпионы, чтобы все обо мне узнать. Я была перед ним как на ладони с того момента, как вошла в поток леу. Ему были известны все мои сокровенные желания, моя вина... Он знал, как мучает меня мысль о смерти матери. Это же погибельное сочетание: шпионы и способность читать в душах тех, кого он ловит в потоках леу. Так что не говори мне о моей безопасности, мастер проводник, я все равно не поверю. Даврон долго смотрел на Керис, потом безнадежно развел руками: — Ты права. Отправляйся домой, Керис, или к своему дяде. По крайней мере там тебе ничто не будет угрожать. — Теперь уже в его голосе не было горечи; Керис расслышала нечто гораздо худшее: безнадежность настолько полную, что она, казалось, отравила сам воздух вокруг. Мгновение они смотрели друг на друга, и девушка снова уловила эхо его желания, необъяснимого влечения человека, обладающего опытом и высоким положением, к ней — невзрачной и упрямой... Потом этот отзвук исчез, сменившись отчаянием, и Даврон повернулся к двери, собираясь уйти. «Он принял решение лишить себя жизни, как я ему и советовала», — мелькнула у Керис непрошеная мысль, отравив ей все удовлетворение от собственной правоты. «Да нет же, — протестовала рациональная часть ее рассудка. — Не сделает он этого». Однако внутренний голос продолжал спорить: «На нож он, конечно, не кинется, но есть ведь и другие способы...» Перед мысленным взором Керис внезапно возникла Шейли: мать отослала ее, чтобы дать шанс в жизни. И она, Керис, согласилась на это, хоть такое решение и означало предательство женщины, родившей ее на свет. — Подожди! — в панике окликнула она Даврона. Тот обернулся, из вежливости помедлив; он явно уже ни на что не надеялся и ничего не ожидал. — Ты... ты решил умереть, — пробормотала Керис. Какое-то чувство заставило дернуться уголок его рта. — Такой совет ты мне однажды дала. Перспектива начинает казаться мне все более привлекательной. Но нет, я не решил разделаться с собой. — Керис заметила странный выбор слов, и сердце у нее оборвалось, словно в этом была ее вина. — Поехала бы ты с Мелдором, если бы меня не было рядом? — спросил он, старательно скрывая свои чувства. Сердце Керис заколотилось. «Можно подумать, я влюблена, — удивленно отметила она. — Он же мне даже не нравится!» — Я не должен своим присутствием подвергать опасности планы Мелдора, — продолжал Даврон. — Может быть, когда меня не будет с вами, ты все же с ним поедешь. Ты нужна ему, Керис. Помоги ему, помоги победить Карасму! Это цель его жизни, а я, в конце концов, только попутчик... И не смотри так испуганно: я не собираюсь перерезать себе горло. — Есть много путей достичь одной и той же цели. Даврон не обратил внимания на ее слова. — И я обещаю тебе не искать смерти целенаправленно. «Он лжет, — подумала Керис. — Он будет вызывать на поединок всех Приспешников, каких встретит». Этакий крестовый поход из одного человека: он станет очищать Неустойчивость от нечисти, пока не встретит противника, который окажется сильнее. «Прекрати, Керис! Нечего взваливать на себя вину за его участь!» — Подожди! — снова сказала она, когда Даврон сделал движение, чтобы уйти. — Может быть, я и соглашусь поехать с Мелдором и с тобой, если... если ты объяснишь мне, что заставило тебя заключить сделку с Карасмой и что ты от нее выиграл. Его черные глаза загорелись яростным гневом. — Какая тебе разница? Керис помедлила, стараясь найти точные слова. — Если бы я сумела понять, что может заставить человека заключить подобную сделку... тогда, может быть, я бы не так боялась и презирала тебя. — Про себя она подумала: «Может быть, я сумела бы понять, почему инстинкт твердит мне, будто тебе можно доверять». Даврон против воли усмехнулся, несмотря на гнев. — Клянусь Хаосом, Кейлен, ты откровенна! — Он оценивающе посмотрел на Керис, явно прикидывая, стоит ли соглашаться на ее предложение. Девушка неожиданно ощутила предчувствие: то, что она сейчас услышит, не доставит ей удовольствия. Даврон небрежно прислонился к столбу, подпирающему крышу конюшни, снова обретя полное самообладание. Перед Керис внезапно оказался мастер проводник, тот самый человек, который поджидал клиентов в Набле и смотрел скорее на ее лошадей, чем на нее самое. — Что мог предложить мне Разрушитель? — с горечью протянул он. — У меня ведь было все, чего только можно пожелать. Что ж, Керис, я расскажу тебе о сделке, и посмотрим, посмеешь ли ты после этого меня судить. — Керис слушала, и его слова пронзали ее душу, как леденящий поток леу. — Он предложил мне жизнь и здравый рассудок моей жены и моей дочери, а также моего нерожденного сына. Я принял его условия. И случись все снова, снова принял бы их... Ну вот, получила ты ответ на свой вопрос? ГЛАВА 16 Гласят писания, что до Разрушения много диких тварей обитало в мире Господнем. Удивительны были рыбы, что плавали в океане, и радовали глаз птицы небесные, и не счесть было зверей в лесах. Свирепы были некоторые, а другие ядовиты, и страшны они были людям. Но говорю я вам: никакие твари земные и морские не были так опасны, как Дикие, ибо созданы они Разрушением. Дикие — выродки природы, и горе тому, кто встретит их на пути своем. Книга Разрушения, IX: 10–2 Через день пути пустоши, окружающие станцию Пикля, остались позади. Лошади, хорошо отдохнувшие и вволю отъевшиеся на станции сеном, занервничали, когда им пришлось ступить на изрытую ямами равнину; гулкое эхо ударов копыт по каменной поверхности, под которой скрывались пустоты, пугало их. — Тут ехать все опаснее, — услышала Керис слова Скоу, обращенные к Даврону. — Провалы внизу растут. Проводник кивнул, ничем внешне не проявив беспокойства, хотя Керис видела, что местность ему не нравится. — Боюсь, что ты прав, — сказал он. Перед самым закатом путники добрались до гряды утесов на южной границе равнины: голубая лента скал, известная как Губка, тянулась по плоской земле, подобно яркой тесьме на подоле мантии церковника. Лагерь для ночлега разбили всего в сотне шагов от ее подножия. Ставя в сгущающихся сумерках палатку, Керис с опаской оглядывалась на утесы. Ее отец часто рассказывал об этих местах: «Там полно Диких. Даже Приспешники не любят появляться в окрестностях Губки. И не объедешь ее никак...» Преграда тянулась в обоих направлениях, насколько хватало глаз, раза в четыре выше самого высокого дерева. Преодолеть ее поверху тоже было невозможно: лошади не вскарабкались бы на крутизну. Оставалась единственная возможность: пробираться насквозь. Прежде чем окончательно стемнело, Керис подошла к скалам, чтобы рассмотреть их вблизи. Все было точно так, как описывал ей Пирс: перед Керис была путаница арок, колонн, перемычек, коридоров и провалов; все это было голубым и упругим, как резина. Ни в одном месте не было ни прямого прохода, ни большой пещеры — просто тесный лабиринт: ниши, колодцы, изгибающиеся стены. Однако свет там был. Он сочился сквозь отверстия сверху, сквозь многочисленные дыры в стенах, по пустотам и туннелям — мутный и рассеянный голубой свет. Входов и выходов имелось множество; проблема заключалась в том, что, оказавшись внутри, очень легко было заблудиться. Ни одно товарищество, успешно преодолевшее Губку, не могло оставить меток для других путешественников: там все постоянно менялось. Перегородки рушились, другие вырастали; дыры сглаживались, туннели меняли направление, старые входы закрывались, новые возникали. Проводнику приходилось каждый раз заново искать дорогу. Пирс полагался на чутье Игрейны: старая сообразительная переправная лошадь всегда с легкостью находила короткий проход, ведущий с одной стороны на другую. Другие жители Неустойчивости использовали собак или ласок; один или два похвалялись, что не нуждаются в животных, потому что сами способны чутьем определить верное направление. Керис все еще рассматривала странное образование, когда к ней присоединились Хамелеон, Портрон и Корриан. Всех их открывшаяся картина смущала так же, как и Керис. — Сыр со множеством дырок, — определил Квирк, с отвращением сморщив нос. — Какова толщина этой штуки, Керис? Ты знаешь? — День пути, если мастер Даврон знает свое дело и если нам повезет. Но толщина меняется, и внутри очень легко заблудиться. — В сырах никогда не бывает так много дырок, — сказал Портрон, — по крайней мере в тех сырах, что производят у меня на родине. Это больше похоже на соты. — Голубой сыр еще можно вообразить, но голубые соты? — проворчала Корриан, умудряясь говорить, не выпуская трубки изо рта. — У сот все стороны ячеек одинаковые. Это свихнувшийся лабиринт. Напоминает мне трущобы Драмлина. Кстати, и воняет здесь так же мерзко. — А и правда, чем это пахнет? — спросил Хамелеон. — Дикими, — коротко бросила Керис. — Я однажды видела человека, которого зарезали в уличной драке, — пробурчала Корриан, выпуская клубы дыма. — Над ним как следует поработали... Так вот, легкие были очень похожи на ту дрянь, что перед нами: все пористые. Наверное, поэтому и название такое: Губка. — Отец говорил мне, что губка — это что-то, что добывали в морях, когда моря еще были, — сказала Керис. Хамелеон потыкал пальцем в голубую стену прямо перед собой; она слегка подалась под нажимом, словно живая ткань. Меченый поспешно отдернул руку: — Уж не животное ли это? — Не знаю. Может быть, какое-то растение. Квирк потер щеку, не скрывая нервозности. — Ох, будем надеяться, что оно не живое. Мне очень не нравится мысль о том, чтобы влезть внутрь кого-то, кто... ну, способен меня переварить. — Давайте вернемся, — предложил Портрон. — Совсем стемнело. — Однако когда Квирк и Корриан двинулись к лагерю, старый церковник задержался, заставив и Керис замедлить шаг. — Ты так и не сообщила мне, почему решила отправиться с нами, — сказал он. — Это ведь опасный маршрут, девонька. — Я решила поселиться в Неустойчивости, — оборвала его Керис. — Я теперь работаю на Мелдора, наставник. Он посмотрел на нее, разинув рот, потом захлопнул его так, что щелкнули зубы. — Что ты делаешь для него? — спросил он наконец. — Я картограф. — Невозможно! Это же мужская профессия! — В Неустойчивости такие условности никого не волнуют. — Но кто станет покупать твои карты? — Знаешь, я тоже думала об этом, однако пришла к заключению, что жителям Неустойчивости без разницы, кто изготовит карты, были бы они точными. Обычные люди могут воротить нос от карт, нарисованных женщиной, — но только не те, кто живет в Неустойчивости... и разбирается в картах. — Ты собираешься нарушить Закон и противопоставить себя церкви и всему, чему церковь учит. — Портрон в возбуждении замахал своей мухобойкой. — О, возможно, я открою лавку в каком-нибудь пограничном городке вроде Наблы, где не очень-то обращают внимание на Порядок, а Закон и законники не имеют особой власти. — Да поможет тебе Создатель, Керис! Ведь все равно это будет неправильно! К тому же ты знаешь, что и Мелдор, и Даврон имеют дело с леу. Ты же видела, что они творили! Как же ты можешь даже подумать о том, чтобы работать на такого человека — человека, который намеренно стремится воспользоваться силой, рожденной Разрушителем? Керис вздохнула, в душе соглашаясь с Портроном. — Наставник, почему ты никому не рассказал об этом на станции? Почему не сообщил Защитникам, что Мелдор и Даврон занимаются запретными делами? — Поверь, я хотел это сделать. Но как-то... — Портрон поежился, остановился и взял Керис за руку. — Он велел мне молчать, и я не мог ничего сказать. Керис, этот человек — сосуд зла! — Кто именно? — Мелдор. Ах, как бы я хотел вспомнить, где видел его раньше! — Если ты считаешь, что он — источник зла, то почему ты здесь? — Потому что ты едешь с ним, да будет проклят Хаос! Я мог бы и задержаться на станции Пикля и дождаться следующего товарищества, если бы ты не заявила, что едешь дальше с Давроном. Я собирался расстаться с ним, но тут... Керис была поражена. — Ох... О Создатель, я никак не думала... Портрон вздохнул: — Теперь поздно жалеть. Ты очень упряма, Керис Кейлен, а я надеялся, что ты в конце концов передумаешь. Ведь никогда не поздно вернуться под руку Закона и защиту церкви. — Ты же не станешь... не станешь нарочно доставлять мне неприятности? Доносить церковникам, имею я в виду. Портрон смутился: — Э-э... Нет, то есть... Я не собираюсь мутить воду в колодце. Для крестовых походов я слишком стар. — Тут его посетила неожиданная мысль. — А для чего мастеру Даврону нужен картограф? — Какое-то предприятие... — уклончиво ответила Керис. — Он, несомненно, считает, что на этом можно заработать. Портрон взглянул туда, где у единственного костра грел руки Мелдор. — Я вывернул мозги наизнанку, пытаясь вспомнить, где я его раньше видел. — В каком-нибудь монастыре, наверное. Он ведь раньше был церковником. — Мелдор? — Наставник вытаращил глаза на старика. — Но он же ни разу не преклонил колени в кинезисе, не видел я его и за чтением Священных Книг! — Был церковником, я сказала, а не является. Он слеп, наставник Портрон, и даже независимо от того факта, что читать он не может, ты, несомненно, не забыл, что говорит насчет слепых Закон. — Ох... Да. Иногда трудно представить себе, что он не видит. И все равно: только потому, что ему запрещено оставаться в Постоянствах, он не должен был отказываться от своего призвания. Он может и здесь служить приверженцам Создателя так же, как и... — Портрон внезапно побледнел и чуть не упал. — О, ради всего святого! — выдохнул он. Керис протянула руку, чтобы поддержать его, но наставник отшатнулся и, спотыкаясь, бросился в свою палатку, словно потеряв контроль над собой. «Что бы это могло значить?» — удивилась девушка. Через мгновение эту же мысль вслух высказал Даврон. — В чем дело? — спросил он, подходя к Керис. — Не знаю, — ответила она. — У нас сегодня будет всего один костер? — Топлива мало. Начиная отсюда, нам почти не будут попадаться деревья. Но вряд ли я должен тебе об этом говорить. — Верно. — Керис действительно знала, что лежит по другую сторону от Губки: Широкий, а дальше Струящаяся — поток леу и река, текущие параллельно. Где-то впереди был Костлявый Кулак, место, где четыре потока леу встречались и смешивались. Потом начинались земли, еще более подвергшиеся разрушению и враждебные человеку. — Я еще не поблагодарил тебя, — сказал Даврон, — за то, что ты с нами. За твое согласие, за надежду, которую ты мне дала. — Я сделала это не ради тебя, — со своей неизлечимой прямотой ответила Керис. — По крайней мере не в том смысле, который ты подразумеваешь. Я боялась того, что ты мог бы сделать, если я не соглашусь, — я не хотела, чтобы на мои плечи лег еще один груз вины. — Еще один? — Я убежала из дому от умирающей матери. Я бросила ее, когда она больше всего во мне нуждалась... потому что мне так было удобно. Жить с этим трудно. — Ах... — Даврон потер шею с выражением смущения. — Ты... ты не должна была чувствовать ответственности за то, что я мог сделать. Я всегда сам за себя принимаю решения. — Ну да. Решение моей матери насчет того, что мне следует уехать, тоже было ее собственным, да только мне от этого не легче. Я чувствую и всегда буду чувствовать вину, — просто сказала Керис. — Я учусь жить с такой ношей и вовсе не хочу, чтобы она стала тяжелее. Даврон кивнул, и у Керис сложилось впечатление, что он не только все понял, но и против своей воли одобрил ее решение, словно ее слова пробудили в нем какое-то очень личное воспоминание. Девушка подумала, что он, должно быть, хорошо знает, какое страдание причиняет совесть, постоянно напоминая о тяжести вины... Керис вздохнула. — Даврон, у меня нет ни малейшего представления о том, как изготовлялись карты тромплери. Пока никаких мыслей на этот счет у меня не возникло, и с чего начинать — я не знаю. — Керис остро чувствовала, что позволила себе на этот раз обойтись без официального «мастер». Она твердо решила добиться, чтобы он обращался с ней как с равной, но все равно покраснела. — Мы познакомим тебя с людьми, которые знали Деверли, — сказал Даврон. — И кое с кем еще, у кого могут быть полезные мысли. Мы расскажем тебе обо всем, о чем рассказывали ему. Он раскрыл секрет — ты сможешь сделать это тоже. — Что ж, и надеюсь, вы позаботитесь обо мне лучше, чем вы заботились о нем. Его губы дрогнули, но это едва ли была улыбка. — Я постараюсь. И знаешь что... Мне очень грустно было услышать о твоей матери... Я ее помню, мы несколько раз встречались. В самый первый раз, когда я приехал в Кибблберри, я заметил, что она отделала кружевом свою нижнюю юбку — оно чуть-чуть выглянуло, когда она наклонилась. Меня тогда поразило, что кто-то потратил так много трудов только ради собственного удовольствия и чтобы при этом незаметно натянуть нос церкви. Мне такое понравилось. Я стал думать о твоей матери как о женщине мужественной и с чувством собственного достоинства. Любые украшения были позволены лишь церковникам, они должны были служить славе церкви, но Шейли, при всем ее благочестии, отличалась упрямством и любила красивые вещи. Даврон не ошибался: она действительно была цельной натурой и не желала допускать Закон в свой внутренний мир. Керис с изумлением взглянула на проводника: он не мог особенно хорошо знать Шейли, но так многое почувствовал... — Эй, Керис, тебе ничего не нужно варить на огне? — окликнул ее Скоу. — У нас мало топлива, так что костер скоро прогорит. — Иду. — Она оставила Даврона и пошла к своей палатке. Девушка в душе ругала себя за то, что придает значение тому обстоятельству, что он женат, да еще и имеет детей. Однако она ничего не могла с собой поделать: ей все труднее становилось убеждать себя в том, что Даврон ничего для нее не значит. «Случайное увлечение, — строго сказала она себе, — вот и все». Но стоило ей вспомнить стыд на его лице и внутреннюю борьбу, горе, с которым он встретил отступничество Берейна и несчастье Квирка, случайный поворот его головы и легкость движений, чуткость, с которой он отнесся к ней после убийства Гравала и старание не утешить — к банальностям он не был склонен, — а дать ей силу... Керис находила его жесткость интригующей, обсидиановую черноту глаз — привлекательной, слабость, которую он так старался скрыть, — милой. Ее зачаровывало противоречие между способностью так легко краснеть и выбором оружия, включающим кнут. Даврон и привлекал, и отталкивал Керис, и привлекал сильнее, чем отталкивал. И никогда он не мог стать для нее доступным... «О Создатель, почему теперь ничто больше не кажется простым и понятным?» Найти дорогу сквозь Губку было нелегко. Стоило выбрать, казалось бы, удобный проход, как он неожиданно оканчивался глухой стеной или сужался настолько, что лошади не могли по нему пройти. В рассеянном голубом свете трудно было заметить провалы в полу или выбоины, грозившие переломать коням ноги. Все эти выступы, дыры, валуны, трещины были словно специально созданными ловушками для неосторожных. И еще где-то в глубинах Губки обитали Дикие: устраивали там логова, гнезда, плели паутину, прорывали туннели... Лошадей приходилось вести в поводу. Туссон все время мотала головой, подталкивая руку Керис. — Ей здесь не нравится, — заметил Скоу, который шел последним. — Еще бы! Я вполне ее понимаю. — Я тоже. Осторожно! Там мокро — лошади могут поскользнуться. Керис посмотрела на идущих впереди. Корриан ругалась, потому что ушибла голову о выступ потолка; Даврон тихо шептал что-то своему мулу, успокаивая нервное животное; Хамелеон — ставший бледно-голубым и почти невидимым — спокойно двигался вперед со своими конями. «Занятно, — подумала Керис, — как изменилось поведение Квирка с тех пор, как он стал меченым». Он неслышно шагал с уверенностью, которая казалась врожденной, словно зверь на своей территории. В обществе он все еще мог растеряться и снова начать грызть ногти или теребить волосы, но все чаще его способность сливаться с окружением давала ему не только невидимость, но и спокойствие. Все это выглядело так, словно несчастье неожиданным образом изменило его изнутри. Керис не могла видеть Даврона и Мелдора впереди — их скрывали бесчисленные повороты туннеля, — но она точно знала, кто показывает дорогу. — Скоу, — спросила она, — откуда Мелдор знает, куда идти? Меченый пожал своими массивными плечами: — Он каким-то образом чувствует направление. Не беспокойся — ему еще никогда не случалось заблудиться. — Я и не беспокоюсь. — Это и в самом деле было так. Слепой старик обладал такой уверенностью предводителя, что остальные в его обществе чувствовали себя спокойно. Даже Портрон, при всей своей неприязни к Мелдору, охотно подчинялся его руководству. «Это харизма, — подумала Керис. — Такие люди могут быть опасны для общества — и для церкви». Все утро из-за тесноты туннелей путники были вынуждены идти гуськом, и разговаривать удавалось не всегда. Только когда они остановились на обед и разбились на группы по двое или по трое, Керис смогла снова поговорить со Скоу. Она уселась рядом с ним в маленькой пещерке, где для них с трудом нашлось место. Их кони разместились в более широком проходе; остальные путешественники расположились в других пещерах. Тогда-то Керис и решилась наконец задать вопрос, мучивший ее уже давно; она стыдилась своего любопытства, но ничего не могла с собой поделать. — Какова собой жена Даврона, Скоу? Девушка ожидала, что тот может уклониться от ответа; вместо этого в глазах меченого появилось мечтательное выражение. — Кто сказал тебе, что он женат? — Он сам. — А-а... — Скоу был, казалось, удивлен. — Алисс Флерийская. Она была — да и сейчас остается — самой прекрасной женщиной, каких я только видел. Нет, пожалуй, прекрасная — неподходящее слово; скорее очаровательная. Лунный свет и журчащий родник... По крайней мере она была такой, когда я в последний раз ее видел, еще до... до несчастья Даврона. Такая жизнерадостная — она заставляла тебя в полной мере ощущать жизнь, стоило ей только пройти рядом. Нежная, любящая... Рыжеволосая, с зелеными глазами, кожей нежной, как шелк. И добросердечная: она не переносила, если кто-то рядом страдал. Она была с Давроном, когда их отряд меня нашел, — после того как я стал меченым. Никогда не забуду: я поднял глаза, а она склонилась ко мне, как небесное видение. — Где она теперь? — Вернулась к себе в Пятое Постоянство, наверное. Даврон о ней больше не говорит, хотя заезжает в Пятое, когда только может. И как раз в Пятое Постоянство они сейчас и направляются... Даврон наверняка повидается со своей красавицей женой. Лунный свет и журчащий родник... Керис ощутила тошноту. Никто никогда не скажет такого о Керис Кейлен — скорее ее сравнят с камешком и овсянкой или чем-то таким же обыкновенным и непривлекательным. Даже имя ее звучало по-особенному: Алисс Флерийская... Да будь она проклята! Неожиданно рядом с ними оказался Даврон. — Скоу, с тобой хочет поговорить Мелдор. Его тревожит погода. — Он подождал, когда меченый отошел, и добавил: — Тебе нет дела до моей жены, Керис. «Он слышал!» Даврон не был в гневе; скорее в его глазах читалась боль, боль от воспоминаний, которые были едва переносимы. Керис покраснела и отвела глаза. — Прости меня. Мы отправляемся? — Керис собрала остатки трапезы и стала убирать их в седельную сумку: что угодно, лишь бы не смотреть на него... Даврон кивнул: — Мелдор опасается, что может пойти дождь. — Да, стало явно темнее. — Тучи, — сказал подошедший к ним вместе со Скоу Мелдор. — Я уже давно чую приближающийся дождь. Это может очень осложнить наше положение. Керис посмотрела вверх. Купол у нее над головой был весь пронизан отверстиями; сквозь них ряд за рядом виднелись полости и перемычки, похожие на построенный ребенком замок из песка. Эти образования обладали своеобразной экзотической красотой: глубокий синий цвет в тени, прозрачная голубизна там, куда падал свет, и нигде ни намека на симметрию или упорядоченность. — Дождь будет проникать сюда? — спросила Керис. — Свет же проникает, — заметил Скоу. — И Дикие нас окружают, — спокойно добавил Мелдор. — Боюсь, нас ждет нелегкий денек. Никто на это ничего не сказал; все и так было ясно. Услышали они дождь задолго до того, как появились другие его признаки, но в конце концов потоки воды проникли всюду, стекая по стенам и делая продвижение вдвое более опасным. Не облегчало дела и то, что свет стал еще более тусклым. — Иногда мне кажется, что несчастья в этой поездке подстроены, — пробормотал Скоу, поднимаясь после болезненного падения. — Не припомню ни одной такой же неудачной. — Ерунда, — оборвал его Даврон. — Гравал был единственной намеренно подстроенной неприятностью. Керис задумалась над этими словами и должна была признать его правоту. Потерявшийся мешок, порванная палатка, охромевшая лошадь, нападение Диких, прочие мелкие осложнения, отравлявшие жизнь, — все это могло быть следствием зловредности Приспешника; он мог даже позвать напавших на них Диких. Керис поежилась, сама не зная отчего: то ли от холода, то ли от страха. Иногда она ощущала в воздухе какой-то странный запах, не похожий на вонь Диких; временами ей мерещилась цветная дымка; это розоватое свечение исчезало, стоило Керис присмотреться внимательно, но краем глаза она снова и снова замечала его. Отдельные капли превратились в ручейки: дождь не прекращался, и Губка впитывала все больше воды. В некоторых местах путникам приходилось идти по колено в воде, постоянно опасаясь угодить в яму в полу. Иногда сверху на них обрушивались целые водопады. Все замерзли, промокли и устали, и Керис тревожилась о том, что ее сапоги — единственные оставшиеся — размокнут и разлезутся. Она шла, опираясь на посох Пирса и ощупывая им путь перед собой там, где вода была глубока. Мысль, что отец, возможно, использовал его для тех же целей, доставляла ей утешение. Постепенно трудности пути, холод и усталость вытеснили опасение, что на них нападут Дикие. Путники тащились вперед, проклиная дождь. Поэтому когда Дикие все-таки напали, их злобная ярость застала людей врасплох. Только что все были просто усталыми и раздраженными — а в следующий момент им пришлось отбиваться от окруживших путников со всех сторон черных зверей. На Керис обрушилось мельтешение мохнатых конечностей и тощих тел, щелканье зубов, но тут ее отбросили в сторону лошади. Игрейна и Туссон в панике вырвали из рук девушки поводья и помчались вперед. Керис тяжело упала, ударившись головой о выступ стены; колчан врезался ей в спину. Времени на то, чтобы прийти в себя, в девушки не оказалось: на ее распростертое тело кинулась сверху одна из черных тварей. Животное было размером с пятилетнего ребенка и формой отдаленно напоминало человека. Керис чуть не задохнулась от густой волны вони. Морщинистое личико с острыми оскаленными зубами оказалось совсем близко от лица девушки; когтистые лапы вцепились в ее одежду. Керис отбивалась, задыхаясь от страха, не в силах кричать. Черная морда нацелилась ей в грудь. Странно человеческим движением тварь разорвала рубашку, и Керис с абсолютной уверенностью поняла: Дикий намерен вырвать ее сердце. Девушка потянулась за ножом, но не могла до него добраться. Другой рукой ей удалось ткнуть в один из ярко-красных глаз, таращившихся на нее, и это дало ей маленькую передышку. Тут, все еще стараясь вытащить нож, Керис нащупала рукоять посоха Пирса. Она нанесла его концом удар в живот твари с силой, которой сама от себя не ожидала: ведь она лежала на спине и не могла размахнуться. Дикий отлетел в сторону, фыркая и отплевываясь, и девушке удалось приподняться. Еще один резкий удар — на этот раз в голову — заставил зверя рухнуть на пол; растянувшееся у ног Керис тело неожиданно показалось ей маленьким и неопасным. Она жадно втянула воздух, удивляясь, как ей удалось отбиться. Однако поздравлять себя было некогда. Керис стояла, прислонившись к стене, и на ее лицо и плечи водопадом лилась вода, мешая видеть; однако она все же разглядела, что со всех сторон окружена Дикими. Вокруг нее сжималось кольцо из пяти или шести таких же черных тварей, как и убитая ею. Еще несколько не спеша спускались откуда-то сверху — они явно понимали, что перебить их всех своим посохом она не сможет. Ее лук — со снятой из-за сырости тетивой — был приторочен к вьюку Туссон, а обе переправные лошади давно скрылись из виду. И тут она увидела Даврона, стоящего пригнувшись в устье туннеля. Его одежда была изорвана, на руке алела рваная рана. У него в руке был кнут, но звери не обращали на него внимания. Когда Даврон ударом ноги сломал спину одной твари, а ударом кнута перешиб горло другой, остальная стая просто отодвинулась от него, наседая на Керис. «Они признают его власть из-за амулета, который он носит», — подумала Керис и почувствовала, как в ней просыпается прежний гнев. Даврон врезался в гущу тварей, размахивая кнутом, но они только уворачивались и кидались на Керис, которая пыталась отогнать их посохом. У Даврона, по-видимому, не было ножей, а орудовать кнутом в таком тесном помещении было трудно. Керис урывками видела его лицо и читала на нем отчаяние. Тут те звери, что спускались сверху, кинулись на нее, оскалив зубы. Девушка вскрикнула, понимая, что находится на пороге смерти. В этот же момент помещение озарилось разноцветными искрами. Могучий поток энергии пронесся по нему, как ураган. «Леу», — подумала Керис, отлетая к стене, хотя ее ничто не коснулось. Она задохнулась, как на сильном ветру, но воздух оставался неподвижен. Всюду вокруг нее Дикие падали на пол жалкими кучками тощих конечностей и похожих на черепа голов. Они уменьшались на глазах, словно сама жизнь имела размеры и оставила, улетучиваясь, только шелуху. Керис наконец втянула в себя воздух и оттолкнулась от стены. Даврон лежал ничком посередине пещеры, все еще сжимая в руке кнут. Все Дикие были мертвы. Керис не могла понять, что произошло. Девушка подняла свой нож и огляделась, но никого поблизости не увидела; не было заметно и движения других Диких. Она, казалось, была единственным живым существом внутри Губки. Тишина была удивительная и лишь подчеркивала воспоминания о шуме, который царил тут только что и которого тогда Керис не замечала: ругани Корриан, крика Мелдора, приказывавшего кому-то бежать, ржания коней, рычания Диких, стонов и ударов... Теперь же было слышно лишь журчание бегущей воды. Девушка опустилась на колени рядом с Давроном, опасаясь худшего, не желая верить, что нечто, убившее Диких, убило и его. При этом она осознавала, что смерть его была бы лучшим выходом для всех, и хотела этого — одновременно чувствуя, что, осуществись ее желание, она бы такого не перенесла. Керис собралась перевернуть Даврона на спину, но замерла, прислушиваясь. Она ощутила вибрацию пола. Удары копыт... Громогласное фырканье... Керис вскочила на ноги, чтобы отразить это новое нападение, и увидела то, чего никак не ожидала увидеть. Это был Стоквуд, меченый конь Скоу: он был охвачен паникой и бежал, роняя с морды пену и размахивая головой с острыми как ножи рогами. Несколько черных тварей сидело у него на спине, пытаясь прогрызть толстую шкуру. И взбесившийся конь мчался прямо на Керис. Она ничего не могла сделать, чтобы защитить Даврона. Времени не оставалось ни для чего, не было и укрытия, где она могла бы скрыться от этих острых рогов. Девушка бросилась бежать. Стоквуд с грохотом летел следом. Его массивные ноги вбили в пол Даврона, но это не замедлило бега чудовища. Рога были уже всего в нескольких дюймах от спины Керис, и она бежала, как не бегала никогда в жизни. У нее не было времени, чтобы нырнуть в боковой проход, — да она и не видела их, пока они не оставались позади, — она просто бежала и бежала. Позади гремели копыта взбесившегося животного. Когда туннель раздваивался и Керис сворачивала в одно из ответвлений, туда же сворачивал и Стоквуд. Один из Диких сорвался и был раздавлен гигантскими копытами; другие оказались размазаны по стенам в узком коридоре, но конь продолжал мчаться. Керис ужасно боялась поскользнуться, упасть под чудовищные копыта с острыми железными подковами. В полу перед ней разверзся провал; она отчаянным прыжком перелетела через него. Стоквуд прыгнул следом; край ямы осыпался под ним, но он удержал равновесие и помчался дальше. Керис задыхалась; она почувствовала, как острие одного из рогов коснулось ее ягодицы, и поняла, что долго не выдержит. «Что за глупый способ расстаться с жизнью!» И тут неизвестно откуда протянулась рука и дернула Керис в сторону, в узкую дыру в стене. Стоквуд с грохотом проскакал мимо, и стук его копыт скоро затих вдалеке. Керис была парализована страхом; от ужаса ее сердце колотилось так бешено, что девушка подумала: сейчас она умрет. Она взглянула на руку, которая все еще держала ее; рука стала незаметна на фоне камня... — Квирк! Керис привалилась к своему спасителю, и Квирк обхватил ее, чтобы не дать упасть, в то же время стараясь не коснуться ее кожи: он знал, что прикосновение меченого будет для девушки болезненно. — Все в порядке, — пробормотал он. — Теперь все в порядке. — О Создатель! Квирк! Я еще никому в жизни так не радовалась, как тебе сейчас! Его лицо приобрело еще более густой синий цвет. — Э-э... Спасибо, конечно... Но только, Керис, твоя... — Он смущенно показал на ее разорванную рубашку, старательно глядя куда-то поверх головы девушки. Керис только теперь заметила, что ее грудь обнажена. Вспыхнув, она стянула концы рубашки и завязала их узлом. — Ты не ранена? — спросила Квирк, теребя ухо и все еще стараясь не встречаться с Керис глазами. — Нет. Несколько царапин и синяков не в счет. А ты? Квирк покачал головой: — Я с самого начала стоял смирно, и звери меня не заметили. А потом, когда они не смотрели в мою сторону, я слинял. Знаю, что это не очень-то смело с моей стороны, но я ведь никогда и не говорил, будто я смельчак. — Квирк казался растерянным и смущенным. — Я совсем не умею драться. Отец сказал: раз я все равно не леувидец, он не станет тратить время на то, чтобы меня научить. Керис сделала глубокий вдох. — Ты только что спас мне жизнь. — Ну... Я же ничем не рисковал. А что случилось с остальными? Мелдор шел впереди меня, но я не видел, что с ним было потом. — Даврон ранен... Насколько тяжело, я не знаю. А остальных я не видела. Корриан шла впереди, но когда на нас напали, она как раз свернула за угол. Даврон и Скоу были позади меня. Керис вылезла в тот туннель, по которому бежала, и посмотрела назад. — Было так много разветвлений... Я не имею представления, как теперь вернуться. — Я тоже. Впрочем, я не знаю и куда идти дальше. Керис, ведь у нас нет ни еды, ни вещей... Ты сумеешь вывести нас отсюда? Керис помолчала и снова сделала глубокий вдох. Она чуяла леу где-то впереди, чувствовала ее соблазнительный зов. — Да, мне кажется, сумею. — Она еще раз оглянулась назад. Если все же попытаться вернуться... Нет, безнадежно. Она никогда не сможет найти Даврона. «Если вода продолжает прибывать, он мог утонуть... если не был уже мертв. Но не могу же я так его бросить!» — подумала Керис. — Мне нужно вернуться туда, где остался Даврон, — сказала она Квирку. — Нельзя же все время бросать людей только потому, что мне так удобнее. Он принял ее слова без возражений. — Ты знаешь, как до него добраться? Керис помотала головой. С того места, где она стояла, ей были видны пять разветвлений туннеля, и она не знала, по которому из них бежала. Текущая по полу вода смыла все следы, какие мог оставить Стоквуд. — Где-то там должны быть Дикие, — сказал Хамелеон. «Они могли уже сожрать Даврона, — подумала Керис. — Впрочем, нет: они же думают, что он служит Разрушителю». — Тебе не обязательно идти со мной, — сказала она Квирку. Он бросил на нее укоризненный взгляд. — Если ты думаешь, что я позволю тебе скрыться, то у тебя мозги стали мечеными. Я считаю, что мы должны выбираться отсюда, а Даврон пусть заботится о себе сам: ведь это он, в конце концов, проводник. Но если ты пойдешь обратно, то и я тоже. Мне слишком страшно оставаться здесь одному. Они попытались найти дорогу обратно. Керис решительно повернулась спиной к зову леу и стала осматривать проходы. Им так и не удалось найти ни провал, через который она прыгала, ни тела тех Диких, которых убил Стоквуд, ни остальных путников. Наконец Квирк предложил прекратить поиски. — Становится темно, Керис. Думаю, нам нужно попробовать отсюда выбраться. У нас ведь нет ни факелов, ни огнива. — В выпуклых глазах Хамелеона девушка прочла страх. — А Дикие... ночью... Девушка печально кивнула, повернулась и пошла туда, куда звала ее леу, хоть и боялась этого зова. Они выбрались из Губки, когда солнце уже садилось. Выйдя из одного из отверстий в основании стены, они оказались на возвышенности, откуда открывался вид на долину Струящейся. В сгущающихся сумерках Керис разглядела лагерь шагах в ста от них — это был чей-то еще лагерь, не их товарищества. Вдали смутно виднелась река, по долине извивался разноцветный Широкий, но все внимание девушки сосредоточилось на фонтане леу вдалеке; там сливались, переплетались, взмывали вверх четыре потока. Они образовывали грибообразное облако, переливающееся цветом и мощью. Керис со страхом смотрела на него, но не могла при этом не ощущать его могучего притяжения: леу звала ее к себе, соблазняла приобщением к всепожирающему пламени. — В чем дело? — встревоженно спросил Хамелеон. — Керис, что там? — Ах, милостивый Создатель! Разве ты не видишь, Квирк? Он посмотрел в том направлении, куда смотрела Керис, но ничего не увидел и не ощутил. — Туман, и больше ничего, — покачал головой Квирк. — Это же Кулак, — прошептала Керис. — Костлявый Кулак! Ох, Квирк, до чего же он огромен! ГЛАВА 17 Люди, стремящиеся избежать своей судьбы, подобны яйцам в руках слепого жонглера. Пословица времен древнего маркграфства Лагерь принадлежал торговцу по имени Том Дешевка и его меченым помощникам. Они приехали с юга и собирались пересечь Губку на следующий день. Керис помнила торговца, но тот не узнал в ней дочери Пирса Кейлена, а она не стала его просвещать. К ее возмущению, Том Дешевка был явно обрадован тем, что Дикие напали на товарищество Керис, и даже не пытался скрыть свои чувства. — Если твари закусили парочкой ваших, они вряд ли станут пробовать на зуб нас, — объяснил он. В его словах не было злобы, но было видно: другие люди не вызывают у него особой любви и к их трагедиям он относится равнодушно. Керис с облегчением обнаружила, что Скоу, Корриан и Портрон еще раньше их с Квирком добрались до лагеря торговца. Наставник поспешно приблизился, полный заботы: — Ах, девонька, как же я рад тебя видеть! Слава Создателю: внял он моим искренним молениям о том, чтобы ты осталась жива! Ты не ранена ли? Керис покачала головой. — А как дела у вас? — Скоу вывел нас из Губки, — кивнул Портрон в сторону меченого, который улыбнулся Керис своей обычной напоминающей звериный оскал улыбкой. — По милости Создателя, конечно. А лошади сами пришли. Думаю, их вывела твоя Игрейна. Потом дорогу сюда нашло чудовище Скоу. — А остальные? — спросила Керис. — Даврон? Мелдор? — Пока не появлялись. И вьючный мул Корриан потерялся тоже. Корриан мрачно посмотрела на них: — Я сломала свою лучшую трубку! А запасные — все во вьюках. Что, скажите на милость, мне теперь делать без моих трубочек и курева? Никто не стал говорить ей, что она как будто нашла выход из положения: почерневшие зубы Корриан стискивали черенок новой трубки, только что купленной у Тома, да и лучшим табаком она у него разжилась. По-видимому, свои деньги старая женщина всегда носила при себе, не доверяя их вьюкам. Керис повернулась к Скоу: — Ты видел, что произошло с Мелдором? — Он закричал мне, чтобы я увел Корриан, Квирка и наставника подальше. Квирка я не видел, а Корриан и Портрона нашел, и мы спрятались. Мелдор повернул обратно, чтобы найти вас с Давроном; тут на нас выбежала переправная лошадь Мелдора — она-то нас и вывела. — И ты просто оставил Мелдора? Скоу спокойно посмотрел на девушку: — Когда я получаю ясный приказ, я его выполняю. Мелдор и Даврон могут позаботиться о себе гораздо успешнее, чем это удалось бы мне. А теперь ты лучше занялась бы своей палаткой. И не согласишься ли ты разделить ее с Корриан? Если ее мул не найдется, ей негде будет спать. — Только если она пообещает не курить в палатке эту свою проклятую трубку, — нелюбезно ответила Керис. — Грубиянка! — пробормотала Корриан. — Куда катится мир? Что за молодежь пошла — никакого почтения к старшим! Керис поставила палатку, а потом с благодарностью съела миску похлебки, предложенную Портроном. — Торговец говорит, что сегодня лагерь будут охранять его меченые, — довольно сообщил наставник. — Значит, мы сможем как следует отдохнуть. Керис удивленно посмотрела на него, озадаченная его тоном, но потом сообразила: Портрон надеется, что Даврон и Мелдор не появятся. Она ничего не сказала, хотя и знала: она ни за что не уснет, пока не выяснится, что Даврон в безопасности. «Только не может он быть в безопасности, — подумала девушка. — Он ведь лежал без сознания на полу, а вода все прибывала. Может быть, он уже мертв. Стоквуд такой огромный, он мог его затоптать». Керис стоически доела похлебку и даже вытерла миску кусочком лепешки, которую Корриан испекла в углях. Однако вкуса еды она не почувствовала. В конце концов Корриан не пришлось ночевать в палатке Керис. Оказалось, что Том Дешевка будет счастлив разделить постель с многоопытной старухой — ведь она по крайней мере не была меченой. Он, правда, предварительно расспросил ее спутников, сомневаясь, что такое уродство могло возникнуть естественным путем. Корриан не обратила внимания на оскорбление, по пути в палатку торговца громко заявив, что в темноте все кошки серы. Портрон возмущенно фыркнул и удалился; Квирк, как и следовало ожидать, покраснел. Через несколько минут он тоже ушел в свою палатку, оставив Скоу и Керис у догорающего костра. — Я видела, что случилось с Давроном, — отрывисто сказала Керис и описала случившееся. — Даже если он только ненадолго потерял сознание, Стоквуд промчался прямо по нему... — Девушка умолкла, не в силах продолжать. — Мелдор его найдет. — Мелдор слепой. Дикие могли разорвать его в клочья. — Не такой уж он беззащитный. — Ах, перестань, Скоу, — раздраженно бросила Керис. — Ты ведь обеспокоен не меньше меня. Меченый поморщился, высунув язык. — Да, пожалуй, так. Но я не могу отправиться за ними: я никогда не найду дороги. Да и Мелдор обладает большей силой, чем ты догадываешься. Керис потыкала прутиком угли. — Он использует леу, — сказала она. — Ты это имеешь в виду, верно? И каким- то образом леу заменяет ему утраченное зрение или по крайней мере обостряет остальные чувства. Скоу ничего не ответил. — А еще он считает, что может бороться с Разрушителем, — потому что знает, как использовать леу, — продолжала Керис. — Мелдор порвал с церковью. Он думает, что может подчинить себе леу, избежав при этом осквернения. — Девушка помолчала. — Мелдор безумен. Так же безумен, как и Даврон. Никто не может бороться с Карасмой иначе, чем помогая созданию Порядка. — О да. Жесткий Порядок и безжалостный Закон. Одинаковость, не допускающая никаких перемен, ничего необычного. Порядок и Закон, изгоняющие слепых и увечных, посылающие нас в Неустойчивость, где мы становимся мечеными. Неужели это та жизнь, в которую ты веришь, Керис? — Что же еще нам остается? — прошептала девушка. — Хочешь знать правду? Я ее ненавижу и всегда ненавидела. Все свою жизнь я мечтала о свободе. Я хотела стать картографом, носить штаны, ездить с отцом в Неустойчивость. Я не желала ходить в храм в дни отдыха и спорила с наставником в школе. Я стремилась читать книги, в которых нет ни слова о проклятом Законе... Создатель! Да я хотела сотни запрещенных вещей! Мне всегда отвратительна была церковь, я презирала ее наставления и ее доносчиков, мелочность и лицемерие. Но я никогда не боролась со всем этим. Ох, иногда я бывала дерзкой, но только и всего. Видишь ли, в глубине души я верила — нет, верю, — что без Порядка все захватит Хаос. Это ведь и правда так, Скоу! Мы все должны чем-то жертвовать. Да, я знаю: некоторым приходится тяжелее, чем остальным. Но в этом нет вины ни церкви, ни Закона. Все зло от Разрушителя... — Керис ворошила угли. — Я отправилась с вами, но продолжаю чувствовать, что совершаю ужасный грех. Мною двигало полдюжины причин — и по большей части эгоистических. Думаю, что я очень себялюбива. — Девушка подвинула в огонь несгоревшие деревяшки. — Что это за дерево? — Это вовсе не дерево, — рассеянно ответил Скоу. — Том Дешевка отрубил несколько кусков от Губки. — Он кинул еще несколько штук на тлеющие угли, и они загорелись синеватым пламенем. Скоу начал стругать один кусок ножом. — Не думаю, что я смогу сегодня уснуть. — Я тоже. — Некоторое время они молчали, потом Керис обратила внимание на нож Скоу. — Необычное лезвие. Почему оно так блестит? — Это из-за того металла, из которого оно сделано. Мне его подарил Даврон. Он думает, что нож изготовили еще до Разрушения, когда люди знали, как делать такие замечательные вещи. — Такой древний? Но ведь прошла тысяча лет... — Керис вспомнила о металлической чайнице в лавке картографа в Кибблберри. — Неужели возможно, чтобы уцелело что-то от тех времен? — Никто же теперь не умеет изготовлять подобный металл. По правде сказать, не думаю, чтобы его использовали все это время: он бы стерся, когда его точили. Да и рукоять, наверное, меняли — и, может быть, не один раз. — Когда я была маленькой, — задумчиво сказала Керис, — я часто мечтала о том, чтобы жить во времена маркграфства Мейлинвар, когда по океанам плавали корабли. Я представляла себе море — вода всюду, куда ни посмотришь, хоть это и трудно вообразить. Как ты думаешь, какого она была цвета? Коричневая, как в Струящейся? Или зеленая, как в нашей речке? А может быть, цвета чая, как в протекающей через лес Таггарт реке Варбусс? — В один прекрасный день ты снова сможешь плавать по морю, и тогда сама все увидишь. — Ты в самом деле в это веришь? — Да. Ты не знаешь Мелдора так хорошо, как знаю его я. Даврона я люблю как брата, но Мелдор... За Мелдором, если он скажет, я пойду на другой конец Неустойчивости. Он сделает то, что обещает: освободит нас всех. — Это же просто смешно! Мечта, глупая мечта... Вроде моей детской — увидеть океан. — Керис, если не освободим себя мы сами, кто за нас это сделает? Церковь? Ее старания не приносят успеха. Цепь часовен кинезиса за последние годы отодвинулась во многих местах. Ты убедишься в этом, когда мы доберемся до Пятого Постоянства. С каждым годом территория Постоянств уменьшается. Восьмому грозит опасность разделиться на два... Керис, церковь и Закон не способны больше сдерживать Хаос. А уж о том, чтобы возвратить утраченное, церковники и не думают. Ни у кого не возникало такой мысли — оттеснить Разрушителя и вернуть то, что нам принадлежит, — до тех пор, пока не появился Мелдор. У Мелдора есть мечта, и за нее стоит драться. — Будь такое возможно, разве Создатель давным-давно не сделал бы этого? — Читай Священные Книги, Керис. Хаос обрушился на Мейлинвар потому, что кое-кто из людей стал поддерживать Карасму Разрушителя. Мы верим, что только люди могут победить врага, которого сами же по глупости призвали. Все это сказано в писаниях. Мы слишком долго не обращали внимания на пророчества, переиначивали их, утверждали, что это всего лишь аллегории, хотя в книгах все точно сказано. Создатель дал нам через своих пророков и через Посвященных все ответы — но мы предпочли не слушать! Керис посмотрела на Скоу и ничего не сказала. Тот поднял на нее глаза, ожидая ответа. — Я тебя удивил? — Просто поразил. — Это, конечно, не мои слова, а Мелдора, но я давно уже думаю, что он прав. — Но ты говоришь почти как церковник. — О нет, ничего подобного! Церковь использует Священные Книги для оправдания Порядка и отсутствия перемен. Мелдор учит, что писания нужно изучать для того, чтобы узнать, как изменить мир, чтобы победить Разрушителя. Мелдор глубоко религиозен, но его взгляды не совпадают со взглядами церкви. Керис поразили слова Скоу. — Но ведь может быть только одна религия и один правильный путь. Даже думать иначе — ересь. Единственное преступление — кроме врожденного уродства, — которое наказывается смертью... — Он объяснил бы тебе все лучше. Спроси его. — Скоу улыбнулся Керис, как большая дружелюбная собака. Керис отвернулась и взглянула в сторону Губки, которая теперь была видна лишь как темный силуэт на фоне звездного неба. — Если он жив. — Он выживет. Он не выполнил еще своего предназначения. И твои карты тромплери тоже сыграют свою роль — вот увидишь. — Скоу поднял кусок материала Губки, который обстругивал. У него получилась фигурка — грубое, но похожее изображение Стоквуда. — Что за ужасная ирония судьбы: если и правда мой конь- переросток убил Даврона... — Рука Скоу на мгновение сжала фигурку, словно желая раздавить, потом меченый бросил ее в огонь и стал смотреть, как она горит. Беспокойство заставило Керис встать и посмотреть на Костлявый Кулак. Она ни на секунду не забывала о нем с тех пор, как выбралась из Губки; он все время был в поле ее зрения, где-то на границе ее сознания. Однако после первого раза девушка старалась не смотреть на него прямо. Костлявый Кулак был слишком полон силы, слишком притягателен, слишком опасен. Теперь Керис заставила себя смотреть, осознать реальность угрозы и могущество этого фонтана леу. Внизу в долине Широкий лился сквозь ночь, как полноводная река танцующего света. Где-то за ним, скрытая темнотой, текла настоящая река — Струящаяся. Правее, пересекая Губку, извивались капризный Блуждающий и узкий Танцующий. Их слияние с Широким было столкновением сил, водоворотом, заставлявшим энергию и свет взмывать вверх, образуя вечно существующее грибообразное облако кипящего пурпура и ядовитой синевы. Оно рождало свой собственный свет, тлело и разбрасывало искры, вспыхивало и гасло, иногда как игривая молния, иногда как грозный лесной пожар, иногда холодное и ускользающее, как болотный огонек. Костлявый Кулак, которого боялись и избегали все жители Неустойчивости, — вот он, перед ней, на расстоянии часа езды... — Он меня притягивает, — пробормотала Керис, — я это все время чувствую. Он рождает во мне беспокойство. — «Как в тот раз в потоке леу, когда я хотела, чтобы Даврон меня любил...» — Я чувствую желание войти в него. — Девушка поежилась. Скоу смотрел на Керис, а не на леу. — Я ее не вижу и не чувствую. Она для меня ничего не значит. — Он пожал плечами. — Мелдор наслаждается леу, а вот Даврон более осторожен. Керис отвернулась от Кулака и снова взглянула на Губку. — Та леу, которую я видела... та, что убила Диких, напавших на меня, — откуда она взялась? — Скоу промолчал. — Это ведь сделал Даврон, верно? — Когда ответа снова не последовало, Керис раздраженно фыркнула. — Скоу, я же знаю, что это сделал он. Я просто хочу понять, почему он лишился чувств. Может быть, он... леу и его убила? Меченый покачал головой: — Нет, не думаю. Однако Даврон — это не Мелдор, у него нет такого же умения. Подозреваю, что он не рассчитал и потратил слишком много сил — не только леу, но и собственной... энергии. Наверное, от этого он и упал в обморок. Керис хотела спросить, откуда Даврон взял леу. Она хотела задать еще множество вопросов — но все они умерли у нее на губах. — Там кто-то есть, — прошептала она. — Кто-то сюда идет. — Надежда, которая всколыхнулась в девушке, сказала ей слишком много. «Я не должна себе этого позволять!» — подумала она. На краю освещенного костром круга появились Мелдор и Даврон, поддерживающие друг друга. Даврон к тому же опирался на посох Пирса, который, как считала Керис, она навсегда потеряла. Скоу вскочил на ноги, широко улыбаясь: — Благодарю Создателя! — Он кинулся вперед, чтобы помочь Мелдору, но Керис заметила, что в помощи нуждается Даврон, а не старик. Мелдор устал, но держался прямо и кровь на его одежде была кровью Даврона, а не его собственной. И боль испытывал тоже Даврон. Рана на его руке была перевязана, но повязка промокла от крови. Когда Мелдор отпустил его, Даврон, хромая, неуверенно подошел к Керис и остановился в шаге от девушки. Взгляд, который он на нее устремил, был странно сосредоточенным, словно он не видел больше ничего на свете. Керис чувствовала, что не в силах двинуться с места, и очень боялась выдать себя. Собственные эмоции испугали ее. Керис не радовало то облегчение, которое она испытала от того, что Даврон в безопасности: ее любовь и ее желание смешивались с ужасом. «Он же слуга Разрушителя. Он женат. Он принадлежит к Благородным, и его жена прекрасна. Он причастен к скверне леу. И наступит день, когда он должен будет явиться на зов Разрушителя...» — Я думала, что ты, должно быть, погиб, — сказала Керис, прошептав про себя: «Не позволяй мне себя любить!» Он заговорил одновременно с ней: — Я думал, что Дикие, должно быть, растерзали тебя. Оба умолкли, потом Керис начала снова: — Стоквуд мог тебя растоптать... Мелдор рассмеялся, и чары рассеялись; мир вернулся в свое обычное состояние. Керис покраснела и сделала шаг назад, гадая, насколько очевидны были ее чувства. Даврон отвернулся, улыбнулся Мелдору, потом снова взглянул на Керис, приглашая ее посмеяться шутке: — Я сказал Мелдору, что чувствую себя так, словно по мне промчался табун лошадей. Пожалуй, Стоквуд сойдет за табун обычных коней. Клянусь Хаосом, Скоу, он переломал мне все ребра. Меня теперь нужно как следует перебинтовать, а главное, не заставляйте меня смеяться. Меченый виноватым жестом положил руку ему на плечо, и они втроем двинулись к установленной им палатке Даврона. Керис, оставшись в одиночестве у костра, почувствовала, что ее глаза жгут слезы; какая из ее многочисленных печалей вызвала их, девушка не могла бы сказать. «Нужно научиться громко ругаться, — подумала она. — Может быть, тогда мне не будет все время хотеться плакать». — Ты не должен был всего этого ей рассказывать, — сказал Мелдор, выслушав отчет Скоу. — Еще слишком рано. Скоу встряхнул своей рыжеватой гривой. Он сидел на полу палатки Даврона, рядом с постелью проводника. Мелдор, хотя и должен был чувствовать упадок сил, продолжал стоять. Единственная уступка, которую он сделал усталости, заключалась в том, что он прислонился к центральному шесту. — Мне очень жаль, — сказал Скоу. — Я не подумал... я был очень обеспокоен, гадал, не пострадали ли и не погибли ли вы, и не знал, следует мне идти вас искать или нет. — Что ж, ты поступил правильно. Если бы ты отправился на поиски, нам скорее всего пришлось бы развернуться и идти искать тебя. Но все же не забывай: девице Кейлен все еще нельзя доверять. Она еще не порвала связи с церковью, и только потому, что на ее долю выпало несколько разочарований, она не отвернется от нее. В девушке чувствуется праведность, и она не пережила травмы превращения в меченую, которая помогла бы ей перемениться, как это случилось с Квирком. — Лишь бы она не побежала к Портрону, — сказал Даврон. Теперь, вымытый, накормленный и перевязанный, он чувствовал себя гораздо лучше, тем более что Мелдор воспользовался леу, чтобы ускорить процесс выздоровления. Однако совсем от боли он не избавился: это было видно по тому, как часто он менял положение. — Керис к Портрону? — переспросил Скоу. — Ни в коем случае. Она для этого слишком высоко ценит честную игру, даже если бы ее так не соблазняла леу. Да ведь любой, у кого есть глаза, заметил бы, что девочка наполовину влюблена в тебя, Даврон. Даврон поморщился и ничего не сказал. — Как бы то ни было, — ответил Скоу Мелдор, — ты не должен пока еще ей доверять. Это относится к вам обоим. Особенно нельзя упоминать Звезду Надежды. И вот еще что: если она влюбится в тебя, Даврон, может быть, мы сможем это использовать. Черные глаза Даврона угрожающе сверкнули. — Смотри, как бы я не пырнул тебя ножом, Мелдор. Угроза, казалось, не встревожила старика. Он посмотрел на проводника и пожал плечами: — Я не разделяю твоей щепетильности, слава Создателю. Если бы я так же терзался сомнениями, ничего никогда не было бы сделано. А теперь скажи мне: как насчет леу? Может это подождать до завтрашнего вечера? Даврон покачал головой: — Боюсь, что нет. Леу мне необходима, Мелдор. Нехватка заставляет болеть все кости и даже душу. — Он поколебался, но все же продолжил: — Я не знал... мне и в голову не приходило, Мелдор, до этого самого момента... Если мы когда-нибудь победим, совсем победим и избавимся от леу, мы, те, кто принимает леу, погибнем от ее отсутствия точно так же, как гибнут меченые от избытка стабильности. Мелдор спокойно согласился: — Я всегда это знал. Даврон сделал глубокий вдох. — И все же не предупредил нас! Разве это... справедливо? Проклятие, как же ты можешь требовать от людей, чтобы они сражались ради победы, которая принесет им верную смерть? — Разве она того не стоит? — Я, может быть, и соглашусь, но другие — вряд ли. Если они узнают, что обречены, последуют ли они за тобой? — Я же последовал, — тихо сказал Скоу. — Другие меченые могут верить в то, что маркграф говорит им о лучшем мире, где мы все снова станем прежними, стоит только изгнать Разрушителя, — но я не такой оптимист, и я достаточно хорошо знаю Мелдора, чтобы понять, когда он чего-то недоговаривает. Если мы достигнем полной победы, Даврон, все мы обречены. В этом наша трагедия. Но мы все равно не остановимся — ради таких, как Тилли и Алисс, ради детей вроде твоих Миррин и Ставена: чтобы наступил день, когда им не придется переправляться через потоки леу. Мелдор выпрямился, оттолкнувшись от шеста. — Вам следовало бы больше верить в Звезду Надежды, — с укором сказал он. — Разве я не говорил вам, что в ней наше спасение? — Он направился к выходу из палатки. — Попробуй уснуть на час-другой, Даврон. Я зайду за тобой, когда все стихнет, и мы вместе войдем в поток леу. Керис не могла уснуть. За день случилось слишком многое; она слишком часто оказывалась на краю гибели. Чувства девушки были обострены и взбудоражены. Как ни вымотана она была, сон не приходил. Когда кто-то поскребся в ее палатку, она восприняла это почти с облегчением. — Кто там? — Квирк. Керис отвязала клапан и высунула голову из палатки. Даже напрягая зрение, разглядеть его в темноте девушка не могла; она заметила лишь маленькие глаза на стебельках. — Что-нибудь случилось? — Меня что-то разбудило. Я выглянул и увидел Даврона и Мелдора; я пошел за ними. Керис... Я думаю, что они погрузились в поток леу. — Минутку. — Керис вернулась в палатку и поспешно оделась, не обращая внимания на боль от царапин и ушибов. Когда она вылезла из палатки, Квирк встревоженно схватил ее за руку. — Не знаю, наше ли это дело, но я проследил за ними. Их было остановил часовой, но потом пропустил. Никто из них меня, конечно, не видел. Мелдор и Даврон спустились прямо к полосе тумана, туда, где, как ты говоришь, течет Широкий. Что нам делать? — Я пойду взгляну. Квирк проводил девушку через лагерь, потом отвлек часового, зашуршав травой, чтобы дать ей возможность проскользнуть незамеченной. Через минуту он присоединился к Керис и показал вперед: — Они прошли где-то здесь. — Да, я их вижу. — Что они делают? Керис, они ведь не отправились... на встречу с Карасмой? Не могут же они быть... Приспешниками? На середине потока девушка видела водоворот цвета. Когда сгусток свечения немного померк, она разглядела Мелдора и Даврона, стоявших рядом, чуть ли не обнявшись. Полоса розоватой леу спиралью закручивалась вокруг них, привязывая друг к другу. И тут Керис увидела: конца у спирали не было. Начинаясь в потоке леу, она уходила в обоих людей, впитывалась сквозь кожу. Керис отвернулась, глубоко встревоженная. — Что ты видела? — спросил Квирк, с беспокойством глядя на девушку. — Разрушитель там? Керис покачала головой: — Нет, они одни. Они... впитывают леу. Пьют ее энергию. — Ах... — Квирк обдумал услышанное и кивнул. — Именно ее они и использовали, чтобы избавиться от желчевика, наверное. Керис тоже кивнула. — Это же против Закона, — пробормотал Квирк. — И так поступают Приспешники. Девушка ничего не ответила. — Керис, я не знаю, что делать. Они хотят, чтобы я поехал с ними. Они собираются бороться с Разрушителем. Ты ведь знаешь, я подружился со Скоу. — Да. — Он славный парень. Самый лучший из всех, кого я знаю. — Квирк подергал себя за ухо. — Он говорит, что есть такое место, где отверженные могут жить в безопасности. — Звезда Надежды? Я слышала о ней. Но Скоу сказал мне, что Звезды Надежды не существует... По крайней мере я так его поняла. — Ну, не думаю, что там все так, как рассказывают, — насчет волшебников и всякого такого. Я даже не уверен, что это место называется Звезда Надежды. Скоу не упоминал названия, но он говорит, что там безопасно. Керис, я ужасно боюсь Неустойчивости. Я всегда ее боялся. И я ее ненавижу, ненавижу мысль, что где-то тут рыщут Приспешники и Дикие и только и ждут возможности растерзать нас на части... Я хочу снова оказаться в безопасности. — Они используют леу. И они вовлекут тебя в борьбу с Разрушителем. В их компании... в нашей компании, — поправилась Керис, — ты вовсе не будешь в безопасности. — «Разве я теперь не одна из них?» — подумала Керис и вслух продолжала: — На тебя начнут охотиться и Карасма, и церковь, если ты не будешь очень осторожен. — О, но я же попаду туда... в то место, где безопасно. Не захотят же они, чтобы и я сражался: они же знают, какой я трус. Керис вздохнула. — Квирк, Квирк, разве ты не видишь? Ты им нужен из-за того, каким стал. Им нужен Хамелеон. — В отбрасываемом потоком леу свете она заметила непонимание, написанное на его лице. — Как шпион, Квирк. Ты же самый лучший шпион. Даже Приспешники не заметят тебя, если ты будешь стоять неподвижно или двигаться медленно. Правда, Дикие могут тебя учуять, наверное. — Ох... — Квирк замер на месте, и даже в свете леу его контур растворился, слившись с темнотой. — Я, должно быть, очень глуп. Керис не знала, что ему сказать, но постояла рядом, пока он обдумывал положение. Вскоре Квирк повернулся к ней со странной улыбкой: — Ирония судьбы, верно? Когда Карасма пометил меня и других отверженных своей проклятой леу, он, может быть, создал инструменты для собственного уничтожения: Скоу с его огромной силой, других, у кого острые когти и клыки или обостренные чувства животного... а теперь вот и меня с моей совершенной маскировкой. В конце концов, именно такие, как мы, и смогут его победить, а вовсе не церковники. — Квирк, не поворачивая головы, взглянул на девушку своими глазами на стебельках. — Что еще мне остается, Керис? Я не могу появляться в Постоянствах. Придется согласиться на предложение Мелдора: ничего лучшего мне не дождаться. «О милосердный Создатель! — подумала Керис. — Неужели его трагедии не будет конца?» Она бросила последний взгляд на Даврона с Мелдором; они стояли, не подозревая о ее присутствии, и впивали запретную силу. Потом Керис с Квирком двинулись обратно к лагерю. ГЛАВА 18 Жди Посвященного, который зрит ночь, но не видит звезд, ибо укажет он тебе верный путь, путь, на котором зрячие сановники церкви споткнутся, словно во тьме, его же шаги будут уверенными. Книга Пророчеств, II: 5–17 Путники провели еще два дня в лагере у Широкого. Торговец, продав одного вьючного мула Корриан, двинулся дальше, но Даврон нуждался в отдыхе, так что его товарищество осталось на месте. Половину времени Керис старалась не думать о Давроне, а другую половину — о Костлявом Кулаке; в конце концов ей не удалось ни то, ни другое. Однажды, заметив, как девушка не сводит глаз с хромающего по лагерю Даврона, Корриан ткнула ее локтем в бок: — Послушай, голубка, почему бы тебе не затащить красавчика в постель, вместо того чтобы пожирать глазами? Не такая уж ты невинная, чтобы не знать, какое это удовольствие! — Он снизошел бы до меня только потому, что его жены нет поблизости, — сказала Керис и покраснела: даже для нее самой эти слова показались жалобой обиженного ребенка. Корриан расхохоталась: — Ну и что? Какое это имеет значение? Получай удовольствие! — Потом, заметив печаль Керис, старуха понизила голос: — Да не обращай ты внимания на всю чепуху, которую мелют церковники: будто радости тела — грех и все такое прочее. Секс — это потребность: ты же не откажешься от глотка воды, когда хочешь пить, или куска хлеба, когда проголодаешься. Нам дал его Создатель, так же как жажду и голод. Их-то ведь все удовлетворяют не задумываясь, а тут является церковь и запрещает чесать, где чешется, потому что, видите ли, для невенчанных это грех. Какой в этом смысл, скажи на милость? Керис не могла сдержать улыбки. — Корриан, я-то думала, ты отправилась в паломничество, чтобы замолить грехи! Не очень-то ты раскаиваешься, раз спишь с кем попало, да еще и других подбиваешь. Корриан хитро ей подмигнула: — Ах, девонька, не в том мой грех, что я спала с мужчинами. Вот воровство... ну и некоторые другие делишки. Церковь может сколько влезет распинаться о греховности сожительства, да только ни в жизнь я не поверю, что такое славное занятие, доставляющее столько удовольствия обоим участникам, может быть грехом! — Корриан выпустила клуб дыма из трубки, и ее лицо внезапно помрачнело. — Может, и не очень хорошо было отбирать у девочек то, что они зарабатывали, согласна. Если останусь жива после этого проклятого паломничества, так я больше делать не буду... По крайней мере постараюсь. Но в одном ты мне можешь поверить: пока жива, я никогда не откажусь порезвиться в постели. И послушай меня, девонька: если вам обоим это в радость, — она кивнула в сторону Даврона, — не может тут быть ничего худого. — Он же женат... — Ну и что? Ее же здесь нет, правда? Если ей так уж важно, чтобы он хранил ей верность, так нужно не сидеть дома, а быть тут, под бочком у мужа, когда тому захочется... Да и не скажет он ей ничего, не такой он дурак. Керис вздохнула. Может, Корриан и права... Пожалуй, лучше получить минутное удовольствие и приятные воспоминания, чем вовсе остаться ни с чем. «Но будь я проклята, если стану его соблазнять, — подумала Керис. — Вот если он попросит... ну, тогда я подумаю». Однако такое решение не улучшило ее настроения: в глубине души она понимала, что это пустая отговорка. Ей было нужно больше, чем просто получить удовольствие. Керис снова вздохнула. Какой прок от всех этих размышлений? Он ведь не попросит... Да и с какой стати? Он женат на прелестной женщине и через несколько дней увидит ее. Она — мать его детей, и он любит ее так сильно, что ради ее спасения стал слугой Разрушителя... «Чего бы только я не отдала, чтобы меня так любили...» Но что поделаешь: она тощая и веснушчатая, совсем не красавица, и мужчины редко задерживают на ней взгляд. Даже если Даврон и хотел ее — а хоть немного он все же ее хотел, — так это только потому, что она была под рукой, а больше никого не было... Дни, которые они провели в лагере, тянулись медленно. Мелдор со Скоу отправились обратно в Губку, чтобы принести мешки Корриан: старик видел их, когда выводил Даврона. Мула Дикие растерзали и сожрали, но мешки их не заинтересовали. На вторую ночь Керис обнаружила, что колышки, которыми крепилась ее палатка, уничтожены Неустойчивостью, так что палатку чуть не унес порыв ветра. Остальные стали поспешно вытаскивать и переставлять колышки, чтобы с ними не случилось то же самое, а Скоу выстругал для Керис новые из кусков Губки. — Надеюсь, эта голубая гадость не живая, — пробормотала девушка, — а то как бы она в отместку не решила как-нибудь темной ночкой поваляться по нам и раздавить. — Скоу нашел эту мысль чрезвычайно забавной; впрочем, немного было вещей, которые бы не веселили Скоу. Портрон подошел, чтобы помочь Керис вновь натянуть палатку. — Как раз вовремя, — сказал он, вколачивая последний из новых колышков. — Вот-вот пойдет дождь. Керис, можно с тобой поговорить? Девушка подавила вздох. — Хорошо, — сказала она, знаком приглашая его в палатку: начали падать первые капли дождя. — Но должна тебя предупредить: думаю, я знаю, что ты собираешься мне сказать. Если ты хочешь, чтобы я изменила решение, тогда тебе нужно придумать какие-то новые доводы. — Новые? — растерянно переспросил он. — Но что еще я могу тебе сказать? Нет ничего более важного, чем бессмертие твоей души, а ты подвергаешь его опасности, находясь здесь, в обществе этих... — Наставник, — перебила его Керис, — известно ли тебе что-то про Мелдора, чего я не знаю? Ты ведь узнал его, не так ли? Портрон взглянул на девушку в мучительном сомнении. Дождь разошелся вовсю, и стук капель по брезенту почти заглушил его ответ: — Да. Я наконец вспомнил, где его видел раньше, — это было в монастыре Посвященного Ладмы. Он провел там несколько ночей... ох, уже больше двадцати лет назад. Он тогда совершал кинезис и однажды вечером читал проповедь. — И что? — поторопила его Керис. — Тогда его звали не Мелдор, — с горечью сказал Портрон. — Он был Посвященным Эдионом Галманским из ордена Посвященных, самым благочестивым и мудрым из всех... — Слезы показались на глазах пожилого наставника. — Как мог он предать церковь, Керис? Мы преклонялись перед ним, почитали больше всех. Когда он говорил, наши сердца откликались на его слова. Он проповедовал такие прекрасные идеи — братство, понимание... Люди устилали его дорогу лепестками цветов, когда он выходил в город, — так все чтили его ученость и святость. А потом в один прекрасный день он исчез... У Керис закружилась голова. Эдион был так знаменит своим благочестием, что даже члены Санхедриона преклоняли колени, когда он входил в комнату. Этот человек вел жизнь аскета и подвижника, отказавшись от собственности, живя лишь на милостыню, — Посвященный, проповедовавший во всех Постоянствах, учивший знанию Священных Книг, объяснявший их и просвещавший верующих... Даже Керис слышала о нем. Он дарил надежду, а не требовал повиновения, и за это люди любили его, любили гораздо больше, чем его сотоварищи-церковники. — Он вовсе не предал церковь, это церковь предала его. Они его изгнали, — сказала Керис, — из-за слепоты. А может быть, потому, что в его словах было слишком много правды. Они вышвырнули его, исключили из ордена Посвященных. И это после его подвижнической жизни, после всех его подвигов! Это было несправедливо. — Такой святой человек должен быть в силах перенести подобные тяготы, — возразил Портрон. — Он мог читать проповеди в Неустойчивости. Видит Создатель, необходимость в утешении для меченых и других жителей Неустойчивости велика, — а вместо этого он пристрастился к запретному... к леу. — Ты хотел бы разоблачить его, верно? Портрон склонил голову, чтобы не встречаться с девушкой глазами. — Что это даст? Да он и остановит меня, если я попытаюсь. Пусть идет своим греховным путем — но только без тебя. Что он будет делать, меня не касается. Керис изумленно вытаращила на наставника глаза: — Это не должно бы быть тебе безразлично. Портрон заметил ее удивленный взгляд и покраснел. — Э-э... сейчас я просто путешественник. Как и все остальные. «Ясно, — подумала Керис. — Все, что его заботит, — добраться до Восьмого Постоянства и затащить в постель эту его церковницу». Портрон явно не был склонен к участию в церковных разногласиях. Керис почувствовала острое разочарование, что было довольно глупо: ведь на самом деле она совсем не хотела, чтобы Мелдор подвергся гонениям церкви. Портрон печально покачал головой: — Он ведь не был Благородным, знаешь ли. Прозвище «Галманский» всего лишь почетное обращение, присвоенное ему церковью за святость. Не могу поверить, что он так низко пал. — Уходя от Керис, наставник все еще озадаченно качал головой. Переправа через Широкий, которая давно вызывала у Керис дурные предчувствия, прошла без происшествий. Цвета потока оставались неяркими и спокойными; ни Владыки Карасмы, ни его Приспешников не было видно. Брод на Струящейся, которой Керис совсем не боялась, доставил путникам гораздо больше неприятностей. Над рекой висел густой желтоватый туман, похожий на спутанную кудель; он щипал глаза и горло, закладывал уши. Хуже того: впереди ничего не было видно дальше чем на длину лошадиного туловища. Керис, обеспокоенная странным природным явлением, не следила за ехавшей впереди Корриан, а когда подняла глаза от воды, рядом никого не оказалось — ни Корриан, ни лошадей, ни мулов. Товарищество растворилось в тумане. Девушка окликнула спутников, но ее голос прозвучал глухо и беспомощно, поглощенный окутывавшей реку пеленой. Керис нервно подхлестнула Игрейну. Под ногами коней вода реки казалась густой и почти неподвижной, русло было мелким, так что лошади легко преодолевали течение; ужас таился в ощущении отрезанности от всего мира, невозможности докричаться до остальных, в странном пении в ушах, рожденном туманом. Керис пыталась убедить себя, что туман петь не может, но траурные звуки все продолжались, нашептывали свою нескончаемую мелодию. Слов в ней не было, лишь похожее на жалобу завывание, становившееся то громче, то тише — в зависимости от того, густел или разреживался туман. Раз или два Керис показалось, что она видит тени, скользящие над водой, — тени слишком маленькие, чтобы быть всадниками; однако туман тут же сгущался, не позволяя ничего разглядеть. Девушка все время оглядывалась, надеясь увидеть кого-то из спутников, но это ей не удавалось. Керис уже не была уверена, что едет в правильном направлении, и в конце концов остановила Игрейну. Она всматривалась в воду, пытаясь определить направление течения и таким образом сориентироваться, однако река, казалось, превратилась в безжизненное болото. Может быть, это тоже признак разрушения мира? Река, которая не течет. Действительно, ведь теперь же нет моря, куда она должна была бы впадать... Керис отпустила повод Игрейны и крепче стиснула веревку, привязанную к узде Туссон. Где-то слева послышался плеск воды, но разглядеть снова ничего не удалось. Река стала немного глубже: вода теперь доходила до брюха Игрейны, и лошади пошли медленнее, как ни понукала их Керис. Наконец из желтоватого тумана впереди показалось что-то темное: скалы. Мокрые спины камней едва выступали над водой, и на них кто-то сидел... Нагой юноша. Керис неуверенно натянула поводья. Паренек озорно ухмыльнулся. Даже окутанный туманом, он казался прекрасным, золотистым и гибким, полным юношеской силы. На его коже блестели капли воды, скатывались по выпуклым плечам и исчезали в золотых завитках на груди. Керис присмотрелась, боясь обнаружить на нем знак Разрушителя, но ничего такого не увидела. Юноша встал и повернулся спиной. На какую-то долю секунды он повернул голову и бросил на Керис веселый взгляд, потом нырнул в воду и исчез. Керис судорожно вздохнула, увидев, когда он выпрямился, ряд набухших сосков у него на груди, гротескно вытянутый пенис, скорее принадлежащий животному, чем человеку, острые когти и шпоры на ногах, мех на спине, оканчивающейся хвостом... Керис ударила Игрейну пятками в бока и вытянула плетью, сама не понимая, почему ее охватил такой ужас, требующий немедленного бегства. «Это же всего лишь меченый, которого следует пожалеть!» Но что-то говорило ей об ином. Лицо, руки, бедра казались человеческими, но в остальном юноша был не просто изуродованным человеком. Это было животное, и животное мерзкое. Керис вспомнился давно слышанный рассказ кого-то из посетителей лавки отца: «Говорят, Приспешники совокупляются со своими Дикими Подручными, и их отпрыски...» Что собой представляют отпрыски? Керис забыла и была сейчас совсем не уверена, что ей хочется вспомнить. Вода стала совсем мелкой; Игрейна выбралась на песчаный берег и встала, испуганная появившимися из тумана фигурами. Это снова был юноша-животное, но на этот раз он был не один. Рядом с ним, обняв обнаженные золотистые плечи, стоял мужчина. На нем был безупречный костюм Благородного, украшенный золотыми цепями, брошами и прочими драгоценностями, запретными для тех, кто не принадлежал к духовенству. Рубашка, распахнутая на груди, позволяла видеть амулет, вросший в кожу; его владелец явно похвалялся своей принадлежностью к свите Разрушителя. Керис узнала его и похолодела. Берейн Валмирский, Призовой Бычок. О Создатель, как могла она когда-то в душе насмехаться над ним, дать ему такое прозвище? Теперь он вовсе не был забавен. Керис сидела неподвижно, решая, что делать. Броситься обратно в реку? Попытаться кинуть в него — в них — нож, прежде чем Берейн поразит ее леу? Невозможно... — Добрый день, девица Кейлен. — Берейн сделал формальный приветственный кинезис. Керис ограничилась тем, что слегка наклонила голову: — Добрый день, Берейн. — Вот мы и встретились снова. Что случилось с Гравалом? Керис подавила желание облизнуть сухие губы. — Он умер... от болезни горла, как мне кажется. Заболел внезапно. Только что был жив, и вдруг... — она щелкнула пальцами, — умер. Берейн с сомнением посмотрел на Керис, словно не мог решить, как много ей известно. — Похоже, что бессмертие Приспешников не такое уж... вечное в конце концов. Вы ведь выяснили, что он был Приспешником, верно? — Керис притворилась, что рассматривает свои ногти. — Ты, маленькая дрянь, будь осторожна, а то Неустойчивость может сожрать тебя, не оставив тебе души для вечной жизни тоже. Тварь рядом с ним почувствовала гнев Берейна, оскалила зубы и начала бить хвостом. Керис притворилась, будто ничего не замечает. — Зачем, Берейн, — спросила она, — зачем ты предался Карасме? У тебя ведь было все, чего только может желать человек, — красота, богатство, положение в обществе. Так зачем же, во имя Создателя? Берейн погладил грудь существа, которое обнимал, затем его рука скользнула ниже и зарылась в золотистые волосы, окружающие гениталии. Он усмехнулся: — Вот поэтому, моя девочка. Вот поэтому. Керис не поняла, и Берейн заметил, как она озадачена. Он прищурился. — Неужели можно в самом деле быть такой невинной, такой дурехой? Попробуй вообразить, если сможешь, что значит желать и любить, но никогда не сметь признаться в своем желании, в своей любви, потому что церковь говорит, будто это смертный грех, будто это извращение, будто один мужчина не может желать другого. Вообрази, если сможешь, что значит жить, боясь даже посмотреть не туда, куда надо, что значит всегда прятать свою любовь. — Берейн фыркнул. — Согласно Закону, придуманному церковью, я все равно уже был обречен на ад. Так что же мне было терять? Здесь я могу любить, кого хочу, и так будет всегда. Здесь я никогда не состарюсь. Здесь целую вечность мужчины могут меня желать. В душе Керис всколыхнулась путаница эмоций: страха, понимания, сочувствия, отвращения, — она чувствовала все это разом. «Проклятый Закон, — подумала она. — Причины всех несчастий, кажется, всегда в одном: в ярме Закона. Берейн прав. Он не должен был бы прятать свое желание и любовь, как и я не должна была бы душить свою мечту стать картографом или Фирл свое стремление стать кем-то, кем не был наш отец». Берейн, должно быть, прочел ее мысли, потому что грубо бросил: — Мне не требуется твоего сочувствия, девка. — Он улыбнулся, и улыбка не обещала ничего хорошего. Все страхи Керис снова вернулись. — Вот так-то лучше, — протянул Берейн. — Так-то лучше. Я вот думаю: не спустить ли мне на тебя Карве. Он не особенно... привередлив в своих вкусах. Керис продолжала смотреть на Берейна. — Да. Это я заметила. На этот раз Приспешник не скрывал своего гнева; он медленно направил в сторону Керис палец... Девушка задрожала; остатки смелости покинули ее. «Дура! Ты умрешь из-за того, что не умеешь держать язык за зубами!» И тут раздался конский храп, лошадь взвилась на дыбы между Керис и Берейном, щелкнул кнут, прозвучал яростный крик. Голос Даврона. Ответный стон Берейна. Вспухающая на глазах красная черта появилась на лице и груди Берейна. С кнута Даврона, когда он стал крутить его над головой для следующего удара, капала кровь. И тут все замерло, словно время остановилось. Дикий пригнулся, готовый прыгнуть, выпустив когти; Берейн поднял руку, вытянув ее в сторону Даврона — с пальцев его слетали искры леу; рука Даврона замерла в воздухе, кнут не нанес удара. Потом выразительным жестом проводник опустил руку и закатал рукав, обнажив амулет Карасмы. — Только посмей, — полным презрения голосом бросил он. — Только посмей, и увидишь, что случится. «Один Благородный против другого, — подумала Керис. — Хаос, до чего же Даврон ненавидит Берейна!» С неожиданной ясностью девушка вдруг поняла почему: в Берейне Даврон видел себя — Благородного, нарушившего кодекс чести своего сословия сделкой с Разрушителем. Не Берейна Даврон презирал, а себя. — Мы еще встретимся, — тихо пообещал Берейн. — Ты проклянешь тот день, когда меня ударил, Даврон Сторрийский. — Он отвернулся и поманил за собой своего Дикого. «Совсем как представление, которые устраивают церковники», — подумала Керис, однако почему-то посмеяться над Берейном ей не удалось. В тот момент, когда он отвернулся, она заметила, что след от удара кнутом побледнел и исчезает. Даврон развернул коня так, что оказался лицом к лицу с Керис. В нем все еще кипел гнев. На мгновение девушке показалось, что он сейчас схватит ее и начнет немилосердно трясти. Но момент напряжения миновал. — Проклятие, Кейлен, — рявкнул Даврон, — что у тебя вместо мозгов? Сидишь тут, как сам Владыка Карасма, и переругиваешься с Приспешником... — Так ты слышал, — выдохнула Керис. — Слышал достаточно. Ты что, совсем ума лишилась? — Если бы я промолчала, я бы стучала зубами. Впрочем, спасибо. У тебя уже появилась привычка спасать меня в последний момент. Даврон сделал глубокий вдох. — Дерьмо!.. — Он бросил на девушку беспомощный взгляд, на его лице были написаны боль и ужас. Прошло довольно много времени, прежде чем он достаточно овладел собой, чтобы сказать: — Пожалуйста, больше так не делай. Не думаю, что смогу вынести... — Даврон развернул лошадь и бросил через плечо: — Поехали. Остальные нас ждут. ГЛАВА 19 Берегись амбара, который пожирает зерно. Пословица времен древнего маркграфства С тех пор как путники пересекли Струящуюся, им ни разу не удавалось больше избавиться от Приспешников и их Подручных, кроме единственной ночи, которую они провели в относительной безопасности станции. В остальное время гибкие черные тени следовали за ними днем, ускользая, если кто-нибудь приближался к ним, и рыскали вокруг лагеря по ночам, тихо завывая. Иногда Керис замечала Берейна верхом на рогатом звере; позади него обычно сидел его хвостатый Подручный. В другие разы это оказывались другие Приспешники, мужчины и женщины, которых Керис не знала. Они предусмотрительно держались вне досягаемости луков, да и вообще проявляли осторожность и на глаза не лезли. Приспешники чего-то ждали, следуя за товариществом. Керис подумала о карте тромплери и ощутила новый укол страха. Беспокоилась не только она: Портрон еще больше времени, чем раньше, посвящал кинезису, Квирк чаще шел пешком, чем ехал на лошади («так я менее заметен»). Корриан вызывающе плевалась в сторону их мерзких сопровождающих, но ее бормотание «Проклятые выродки, чего ждете, дерьмовые твари?» показывало, что ее смелость скорее показная, чем настоящая. Даврон и Мелдор с великолепной самоуверенностью игнорировали посланцев Разрушителя — может быть, потому, что знали: Скоу не спускает с них глаз, а на меченого можно положиться. — Чего они добиваются? — как-то спросила Скоу Керис, когда ее нервы совсем расстроились. — Не знаю, — со смехом ответил тот, потом серьезно добавил: — Думаю, Карасма лишился шпиона среди нас, когда погиб Гравал, и теперь ему приходится прибегать к другим методам. — А за вами раньше, пока не появился Гравал, шпионили? — Сомневаюсь. По крайней мере не больше, чем за прочими товариществами. Мне кажется, мы могли привлечь к себе внимание, к несчастью, когда началась суматоха по поводу карт тромплери. До того Карасма не особенно присматривался к Мелдору — он был для него просто не представляющий опасности слепец, который ездит с Давроном, а Даврон был просто проводник, которому когда-нибудь придется выполнить его приказ. — Скоу печально встряхнул гривой. — Боюсь, до Карасмы начало доходить, что за нашими путешествиями скрывается больше, чем кажется. — Так почему тогда он не прикажет своим Приспешникам как-нибудь темной ночью нас прикончить? Это ведь им не было бы трудно. Скоу грустно улыбнулся: — Может быть. Даже вероятно. Думаешь, мы этого не понимаем? Только, Керис, помимо тех трудностей, которые встретил бы Разрушитель, вздумай он напрямую покуситься на приверженцев Создателя, мы ему нужны живыми. Так он сможет больше узнать — о том, например, кто нас поддерживает. И должен сказать тебе еще кое- что о Разрушителе и его Приспешниках, чтобы ты приободрилась: они плохо понимают, что такое время. Керис не поняла и попросила Скоу объяснить. — Если ты бессмертен, — ответил тот, — тебе некуда спешить. Обычные люди вынуждены действовать, и действовать быстро, чтобы все успеть за время своей короткой жизни. Разрушитель и его присные не чувствуют необходимости спешить, в особенности те Приспешники, которые живут в Неустойчивости несколько сотен лет, — большинство из них почти все время спит. Даже Карасме бывает трудно заставить их шевелиться; его лучшие слуги — это те, кого он совратил недавно и кто еще не забыл, что значит быть человеком. Но и сам Разрушитель часто действует медленнее, чем следовало бы: в этом его слабость и наше спасение. Мелдор считает, что мир мог давно погибнуть, если бы Разрушитель проявил человеческую целеустремленность. Путникам приходилось теперь бдительнее нести дозор по ночам и соблюдать большую осторожность днем. Местность вокруг тоже изменилась. Деревьев не попадалось уже совсем, да и вообще растительность перестала быть нормальной. Кони жевали какие-то округлые клубни, похожие на огромные жемчужины, вылезающие из почвы, и, к счастью, это не причиняло им вреда. Сама земля представлялась взбаламученной: огромные валы красной глины, как океанские волны, застывшие в неподвижности, казалось, были готовы обрушиться на головы людей; дорогу преграждали скалы самых причудливых форм, замершие в момент какого-то катаклизма. Все вокруг выглядело так, словно двигалось, но при приближении путешественников остановилось, и стоит им повернуться спиной, как это чудовищное Движение возобновится: утес, похожий на башню, спиралью взовьется ввысь, валуны кинутся вниз с обрыва, глиняные волны ударят в скалы, как грохочущий прибой. И действительно, иногда предметы кругом двигались. Проснувшись утром, люди обнаруживали, что все вокруг не такое, каким было, когда они отправлялись на покой. Бывало, что земля начинала шевелиться у них на глазах, словно где-то в глубине спящий великан ворочался во сне. Мир вокруг подвергался распаду, разрушению. «Мелдор прав, — думала Керис. — Дела идут все хуже. Отец никогда не рассказывал мне ни о чем подобном». Портрон явно думал так же. — Я все жду, что, проснувшись однажды утром, обнаружу дыру в мироздании, место, где царит ничто, — однажды утром признался он Керис. — Место, где произошло окончательное разрушение, где ничего не осталось, кроме пространства. Бездна... отсутствие всего. — Наставник встревоженно потер лысину. — Когда я двадцать лет назад проезжал здесь, все было не так. Керис поежилась. Ей не хотелось слушать дальше. Изменения сделали путешествие еще более трудным. Даврон все время сверялся с картами — теперь уже с картами не Кейлена, а Уэя Летеринга из Дормусса, городка в Пятом Постоянстве. — Клянусь Хаосом, Керис, — жаловался он, — хотел бы я, чтобы этот парень чертил карты так же ясно, как ты! Посмотри, что ты скажешь об этой закорючке? Керис склонялась над куском кожи, более озабоченная не непонятным значком на карте, а сознанием того, как Даврон старается не коснуться ее, стоя рядом. — Все переменилось с тех пор, как я был здесь в последний раз, — постоянно ворчал проводник. — Земля становится все более и более неустойчивой. Керис охватывала дрожь при мысли о причине этого. Она внимательно разглядывала карту, пытаясь определить их местонахождение в изменившемся ландшафте. Карты Летеринга всегда уступали картам ее или Пирса; теперь же они часто оказывались просто бесполезными. «И все же, — думала Керис, — Летеринг очень интересно показывает относительную высоту гор и холмов. Хорошо бы поговорить с ним об этом». Пока же ей приходилось соотносить имеющиеся карты с показаниями компаса и теодолита, который, правда, теперь лишился своей трубы. Сравнение карт с реально существующей местностью часто позволяло найти маршрут, по которому легче было преодолеть возникшие препятствия. В конце концов, после нескольких дней задержек из-за необходимости возвращаться, попав в долины, которые не имели выхода, путники увидели вдали Пятое Постоянство. Даврон сделал знак остановиться и вместе с Мелдором и Скоу поднялся на небольшой холм, возвышающийся над цепью часовен кинезиса, чтобы высмотреть дорогу; остальные терпеливо ждали внизу. Скаты-шилохвосты лениво кружили над людьми, рассматривая их своими поросячьими глазками, расположенными на одной стороне треугольных голов. — Они тоже шпионят? — спросил Скоу, заметив их, однако никто ему не ответил: определить это было невозможно. — Мы находимся именно там, где сказала Керис, — заметил Даврон. — Я вижу пограничный городок Эджлосс. — А как насчет Приспешников? — спросил Мелдор. — Они отстали. — Несомненно, почуяли цепь часовен кинезиса. Даврон, нам нужно от них отделаться. — Старик повернулся к Скоу. — Мне очень жаль, Сэмми, но нам с тобой и Квирку придется войти на территорию Постоянства — по крайней мере на какое-то время. Скоу воспринял это со стоицизмом. — Несколько дней не очень нам повредят. — Пробирайтесь вдоль цепи часовен и постарайтесь не дать церковникам вас поймать, — сказал Даврон. — Остальные займутся покупкой припасов, а встретимся мы к югу от Миддлмасса, уже за границей Неустойчивости. Ты помнишь тот каньон, где раньше был источник? — Сухую Дыру? — Именно. Встретимся там через восемь дней. — Даврон повернулся к Мелдору. — Похоже, скоро все решится. Мы не можем продолжать действовать так же, как раньше. Мне не следует ездить с тобой, если Разрушитель понял, что ты затеял: он может приказать мне или убить тебя, или разрушить Звезду Надежды. Мелдор едва заметно печально улыбнулся: — Даврон, я никогда ни на мгновение не сомневался, что именно так это и будет. Ведь очевидно, что здесь действует... неизбежность. Судьба, если хочешь. Даврон тяжело вздохнул. — Типичный случай амбара, пожирающего урожай, а? И, думая так, ты все это время ездил со мной! — Компаньон проводника — хорошее прикрытие, как тебе известно. Ты был мне нужен — да и врага лучше всего иметь все время на глазах. — Ты думаешь обо мне как о враге? — Невыносимое страдание в голосе Даврона тронуло обоих его слушателей; это был вопль души одинокого человека, знающего, что он всегда будет одинок. — Даврон, ты мой самый близкий друг и самая большая для меня опасность. Или ты уничтожишь меня — или я тебя убью. Или... может быть, нам вдвоем удастся раньше уничтожить Карасму. Как я тебе уже говорил, я думаю, что буду предупрежден о приказе, который отдаст тебе Разрушитель. Если так случится, ты умрешь прежде, чем сможешь разрушить все наши мечты. Обещаю тебе это. — Мелдор решительно распорядился: — Поехали, мы теряем время. Тебе нужно побывать в Эджлоссе. Керис рассеянно следила за скатами, кружащими в высоте; их заостренные хвосты служили рулями, позволяя животным ловко поворачивать в воздухе. «Может быть, это Подручные? — гадала девушка. — Или просто Дикие, потомки каких-то теперь исчезнувших птиц Мейлинвара, хоть и не имеющие перьев?» Она ощутила смутную печаль. После Разрушения так многое безвозвратно исчезло или неузнаваемо изменилось... Даже если удастся снова придать миру стабильность, избавиться от леу, столько всего никогда не удастся вернуть! «Уничтожение — это навсегда». Она когда-то прочла этот афоризм, и теперь воспоминание заставило зазвучать в ее душе струну бессильного гнева. «Будь он проклят! — подумала она. — Будь проклят Разрушитель!» Керис прогнала грустные мысли и оглянулась на Портрона: — Наставник, ты собираешься и после Пятого Постоянства ехать дальше с нашим товариществом? — О да, конечно. Так долго, как это будешь делать ты. — Ты не обязан так поступать. Мне не нужен опекун. — Ну, как смотреть на вещи... — Портрон взглянул в сторону Корриан и Квирка, чтобы удостовериться: те их не слышат. — Керис, я не очень на многое гожусь, я понимаю. Я не очень хороший законник, да и никогда таковым не был. Я ненавижу споры и разногласия. Меня не следовало назначать в Управу. Может быть, из меня получился бы лучший проповедник или учитель — не знаю. Санхедрион решил, что я буду законником, а когда решение принято, ничего изменить уже нельзя. Но даже я вижу, что не должен пренебрегать своим долгом по отношению к беззащитной девушке, попавшей в такую компанию. Я не брошу тебя до самого Восьмого. Керис не стала спрашивать, как, по его мнению, он мог бы ее защитить. Она понимала, что на этот вопрос церковник ответить не сумеет. Эджлосс очень походил на Наблу; тем не менее, к своему удивлению, Керис ощутила прилив спокойствия, хоть и оказалась в окружении всяких сомнительных личностей. Впервые за многие недели она была в безопасности. Здесь не было ни Приспешников, ни Диких. Здесь земля не провалилась бы у нее под ногами, не поглотила бы ее и вообще не повела бы себя странным образом: завтра она выглядела бы точно так же, как и позавчера. Здесь Керис могли изнасиловать, пырнуть ножом или ограбить, но никто не угрожал ей леу, не мог разорвать на части или похитить ее душу. Когда товарищество выехало на покрытую рытвинами главную улицу, девушка с облегчением вздохнула. Ее настроение не могло испортить даже воспоминание о покинутых часовнях кинезиса, мимо которых они только что проехали: граница передвинулась на добрых пять сотен шагов в глубь Постоянства. Керис искоса взглянула на едущего рядом Даврона; проводник тоже явно чувствовал облегчение. Напряжение, всегда сквозившее в его взгляде, исчезло. По крайней мере на какое-то время он был избавлен от беспокойства о том, что в любой момент может получить чудовищный приказ. В Постоянстве Разрушитель не мог до него добраться. — Куда мы направляемся? — спросил его Портрон, с отвращением оглядывая улицу. — Это место ничем не лучше Наблы. — В соседнем городке, Дормуссе, есть монастырь с приютом для паломников. Там находится храм Посвященного Беогора... или Посвященной Силги? Так или иначе, ты, без сомнения, будешь рад снова оказаться среди своих, наставник. — Еще бы! Только храм там, по-моему, Посвященного Белматиана. Корриан вынула изо рта трубку и сплюнула. — А как насчет меня, мастер Сторре? Он насмешливо улыбнулся старой женщине: — Ну, ты могла бы остаться и здесь, мистрис. Она ухмыльнулась в ответ, словно и не заметив намека. — Ах нет. Я уж лучше поеду с вами. Две ночи мы тут проведем, ты говорил? — Да. Мы пересечем Постоянство и выедем к его южной границе, по дороге купив припасы. У тебя будет время, чтобы посетить все обязательные храмы по пути. Корриан вздохнула: — Опять преклонять колени, а то и еще что-нибудь похуже. До чего ж я ненавижу эти храмы, к которым нужно подползать на пузе, извиваясь вроде червяка! А молебствия с кинезисом — то опустись на колени, то поднимись, то плюхнись на живот, то ползи на локтях, а то еще и лбом в землю... Мои старые косточки и так- то не любят кинезис, а уж эти службы в храме — и вовсе не радость для задницы. Портрон нахмурился, собираясь призвать Корриан к благочестию, но потом передумал. Ответил старой женщине Даврон: — Не понимаю, почему бы тебе и не помолиться в храме. Ведь твои старые косточки совсем не возражают против упражнений другого сорта. Корриан хихикнула и заставила своего мула обойти мертвое тело, валявшееся посреди дороги. — Разве мы не должны помочь ему? — с сомнением спросила Керис. Даврон посмотрел вниз: — Нет. Ему помощь уже не нужна. Ты знаешь, что картограф Летеринг держит в Дормуссе свою лавку? — Правда? Будет у меня время, чтобы поговорить с ним? — Конечно! Если только ты не захочешь весь день провести в храме. — Уж кто-кто, только не я, — ответила девушка так, чтобы ее не услышал Портрон. — Если и есть место, где я была бы готова провести целый день, то это горячая ванна с настоем трав и с тем чудесным мылом, которое изготовляют в здешнем монастыре. — Керис вздохнула. — Кажется, прошли месяцы с тех пор, как я по-настоящему мылась. В монастыре не оказалось бани для паломников, но совсем рядом нашлось соответствующее заведение для местных жителей, и Керис смогла за умеренную плату насладиться давно желанной ванной с душистым мылом. Когда же после горячего ужина, приготовленного не из вяленой говядины и старых овощей, она улеглась на чистые простыни настоящей постели, девушке показалось, что ей никогда больше не захочется пускаться в путь. Однако утром, когда ее разбудил звон колокольчиков на одежде церковников, торопящихся на Поклонение, а из храма донесся запах благовоний (утром — всегда розовое масло), она почувствовала некоторое беспокойство. Все подминающий под себя Закон внезапно оказался слишком близко. Со вздохом Керис принялась рыться в мешке, чтобы найти юбку: можно позволить себе носить штаны, когда ты въезжаешь в Постоянство, но ни один наставник не потерпит, чтобы по городу разгуливала женщина в подобном наряде. Когда Керис вошла в трапезную, на столе ждал завтрак: горячее молоко и свежий, еще теплый хлеб, — хотя большинство церковников уже поели. У длинного стола сидел один Даврон. Керис совершила положенный кинезис, села напротив и налила себе молока из кувшина. — А где Портрон? Проводник весело ответил на ее приветствие: — Совершает Поклонение в храме, где же еще ему быть. А где Корриан? — Спит мертвым сном. У нее вчера вечером был великолепный скандал со смотрителем приюта. Ты разве не слышал? Она отказалась погасить трубку. Керис пила молоко, из-под ресниц наблюдая за Давроном. В Неустойчивости он всегда был напряжен и настороже, но спокоен. Теперь же все было наоборот. Он не был ничем обеспокоен, но его спокойствие исчезло. Он вертелся на стуле и раскрошил больше хлеба, чем съел. — Я покажу тебе, как пройти в лавку картографа, когда ты кончишь завтрак, — сказал он. — Мне тоже нужно в ту сторону. Послушник, убиравший с соседних столов, остановился рядом с Давроном. — Мастер проводник, — сказал он вежливо, — мы здесь не выбрасываем хлеб. Даврон опустил глаза и словно впервые заметил кучку крошек перед собой. — Ох, виноват! — Он поднял самый большой кусочек и отправил его в рот. — Таков Закон, — напомнил церковник. Даврон озадаченно поднял брови: — Закон следит за тем, как человек ест? — Он требует, чтобы хлеб не расходовали зря. Мы выращиваем зерно, сколько можем, но со времен моего деда многие земли захватил Хаос. — Старик печально покачал головой. — Я слышал, поговаривают о том, чтобы снова передвинуть часовни кинезиса. Придется покинуть еще одну деревню на юге — а там такие хорошие пахотные земли! Я все думаю — когда же мы сможем восстановить старую цепь часовен, отобрать земли у Хаоса... Да только такое никогда не случается. — Он вздохнул и перешел к следующему столу. Даврон с виноватым видом опрокинул кружку над горкой крошек и улыбнулся Керис. — Пошли, — сказал он. — А то еще мне придется совершать покаянный кинезис за разрушение ломтя хлеба. Дормусс был более невзрачным городком, чем любое селение в Первом Постоянстве. Дома казались более старыми, а черепица на крышах во многих местах зияла дырами. Люди тоже выглядели не лучше. Закон в Пятом Постоянстве был более суров и требовал, чтобы все миряне носили серую одежду с черными воротниками и манжетами. Башмаки тоже должны были быть черными и иметь установленное число крючков для шнуровки. Женщинам предписывалось носить темные чепцы, и даже незамужние должны были заплетать волосы в косы с черными лентами. Мужчины не могли носить на голове ничего, кроме шляп с узкими полями. В своей бежевой блузке и коричневой юбке Керис чувствовала себя положительно разноцветной. Как раз за зданием приюта местные рабочие разрыли улицу, но работа была остановлена. Когда Керис с Давроном вышли из дверей, им пришлось проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся вокруг вырытых булыжников и горячо о чем-то спорившую. — Интересно, в чем дело, — пробормотала Керис. — Как раз сегодня утром за завтраком церковники обсуждали случившееся. Как я понял, Закон запрещает добывать в каменоломнях камень, поэтому заново вымостить улицу нечем. Вот местные власти и решили, что можно просто перевернуть старые булыжники. Только, к несчастью, обнаружилось, что такая мысль уже возникала у кого-то несколько столетий назад, так что теперь они спорят о том, какая сторона — верхняя или нижняя — более изношена. Даврон и Керис посмотрели друг на друга и одновременно расхохотались: оба понимали абсурдность Закона и унылой жизни в Постоянстве. Они все еще смеялись, когда их остановил церковник. Он весь переливался яркими красками, алыми и золотыми; зеленая тесьма, говорящая о высоком ранге, и лиловая накидка члена одного из орденов еще добавляли его одежде цветистости. На обоих запястьях позванивали тяжелые браслеты, столу, помимо колокольчиков, украшали еще и кружева, а треуголка была расшита блестками. Церковники в Первом Постоянстве всегда носили яркую одежду, но ничего подобного Керис раньше не видела. Законник властно поднял руку: — Остановитесь! Объясните мне, пожалуйста, почему вы одеты подобным образом. — Я мастер проводник, — коротко ответил Даврон, — а это паломница из Первого Постоянства. — Порывшись в кошеле, он показал кожаный знак проводника, должным образом скрепленный печатью Санхедриона. Законник внимательно рассмотрел знак и неохотно вернул его Даврону. После этого он устремил гневный взгляд на Керис: — А где твой пропуск паломницы? Девушка показала ему пропуск, купленный в Набле. Церковник посмотрел на дату, произвел подсчеты и с недовольным видом кивнул. — Вы, из Первого, понятия не имеете о том, как положено одеваться, — проворчал он. — Будь моя воля, вас бы заставили носить то, что принято у нас в Пятом, пока вы здесь. Вы нарушаете своими нарядами Порядок, установленный Законом, и тем подвергаете всех опасности. Санхедриону следовало бы строже требовать одинаковости от всех Постоянств. — Совершенно согласен, — решительно заявил Даврон. — Все должны носить абсолютно одинаковую одежду. — Керис с трудом удерживалась от смеха до тех пор, пока церковник не скрылся за углом. Всю дорогу они обменивались шутками насчет нелепости действий церкви. Когда Керис рассказала о своих препирательствах с Небутнаром, который учил ее в школе, ее поразило, что снисходительный интерес Даврона сменился сначала заинтересованным вниманием, а потом и веселым смехом. Неужели Даврон Сторре способен смеяться? Когда они дошли до лавки картографа и проводник пошел дальше один, девушка ощутила горькое разочарование. Им так редко выпадала возможность быть беззаботными... К тому же и Летеринга не оказалось на месте. — Мне очень жаль, — сказала его жена, — но он отправился покупать кожи у дубильщика. Думаю, вернется через полчаса или около того. Конечно, он будет рад поговорить с тобой, раз ты тоже картограф. — Последнюю фразу женщина произнесла неуверенно, явно сомневаясь не в готовности мужа встретиться с коллегой, а в правдивости слов Керис о том, что и она занимается изготовлением карт. — Ты можешь подождать или прогуляться пока. Дальше дорога выходит к реке, и там очень красиво: множество цветов, а уж вид на поместье... — Чье поместье? — внезапно насторожившись, спросила Керис. — Флери, — ответила женщина. — Не то чтобы это был такой уж большой дом — в наших краях и благородные не слишком богаты. — Э-э... Не принадлежит ли поместье семье Алисс, которая замужем за Давроном Сторре? — Так и есть. — Она сейчас там? — Ох, не думаю. Она же ведь замужем... а впрочем, откуда мне знать? Благородные не докладывают простолюдинам вроде нас, что у них на уме, верно? — Верно, — согласилась Керис. Она вышла из лавки и направилась к берегу, откуда было видно поместье, подхлестываемая неудержимым любопытством и каким-то странным стремлением причинить себе боль. «Прелестная Алисс, лунный свет и журчание ручейка...» Керис ни на минуту не усомнилась, что именно к ней Даврон и отправился. Река оказалась совсем узкой, и дом — низкий и длинный, окруженный полями, — был хорошо виден. На том берегу, где стояла Керис, росли деревья и кусты, и узкая дорожка уходила в чащу. Лесистая местность здесь оказалась совсем не такая, к какой привыкла Керис, — Пятое Постоянство было гораздо суше Первого, и поэтому растения тянулись к воде, образуя густые заросли. Впрочем, все равно приятно было снова увидеть настоящие деревья, почувствовать траву под ногами, оставлять следы на земле... Керис двинулась по дорожке, рассматривая сквозь ветки дом на другом берегу. Чего она никак не ожидала — так это увидеть перед собой Даврона. Он же ведь должен быть там, в доме, — а вместо этого прячется среди деревьев, так напряженно всматриваясь в открывающийся на другом берегу вид, что не замечает Керис... Девушка, пораженная, остановилась и стояла неподвижно. Она нарушала его уединение, понимала, как это непростительно, но не могла заставить себя двинуться с места. Оттуда, где она стояла, ей было видно, на что так пристально смотрит Даврон: перед домом играли двое детей — девочка лет восьми и мальчик года на три моложе. Дети принадлежали к благородному семейству: это было видно по качеству их серо-черной одежды. Из дома вышла толстая пожилая женщина и позвала детей. Девочка тут же взяла за руку мальчика и потянула его к двери; тот закапризничал и вырвался. Началась погоня, донесся смех; потом дети исчезли в доме, и все стихло. Это была мимолетная сценка обычной домашней жизни, не имеющая никакого особого значения, и все же она вызвала у Керис чувство глубокой печали. Она взглянула на Даврона и попятилась. Однако тут Даврон повернулся, увидел девушку и замер на месте. Керис подумала, что он рассердится. Однако Даврон стоял, как человек на краю пропасти, знающий, что земля под ним вот-вот начнет крошиться. Его отчаяние не оставляло места гневу. Керис сделала шаг к Даврону, не в силах удержаться. — Почему? — прошептала она. — Почему ты не можешь просто пойти и увидеться с ними? Лес вокруг них, казалось, замер, ожидая его ответа. Даврон молчал так долго, что Керис уже решила, что он не ответит вовсе, но тут он тихо и без всяких эмоций произнес: — Потому что если я попытаюсь увидеться с ними, заговорить, она донесет церковникам вот об этом. — Он коснулся рукава в том месте, где ткань прикрывала знак Разрушителя. — Я не видел Миррин — мою дочь — с того дня, когда все это случилось. Я никогда не держал на руках сына, он никогда не называл меня отцом. — Даврон оглянулся на здание на противоположном берегу. — Каждый раз, когда я бываю в Дормуссе, я стою здесь и надеюсь, что увижу Миррин. Часто проходит целый день, а я ее так и не вижу. «Она донесет церковникам?» Алисс, его жена? Керис была потрясена. Если церковники узнают о знаке Разрушителя, Даврона проклянут как отступника и казнят — казнят немедленно, не слушая никаких оправданий. Эта женщина грозила ему смертью, а ведь он согласился на сделку с Карасмой ради нее, Алисс, своей жены. Даврон прислонился к дереву, и Керис с ужасом увидела, что он плачет; плечи его беспомощно тряслись, горе, которое он хранил в себе все эти пять лет, наконец-то перелилось через край. ГЛАВА 20 Нет ничего холоднее, чем пепел былой любви, и нет ничего теплее, чем яркое пламя новой. Пословица времен древнего маркграфства Благородным — владельцам поместий — позволялось иметь большие семьи. Причина этого была очевидна и никем не оспаривалась: очень многие из их сыновей отдавали жизни на службе Постоянств — отдавали жизни или становились мечеными и изгонялись. Поэтому когда у жены благородного Сторре в Четвертом Постоянстве родился сын Даврон, у него уже было четверо старших братьев и двое сестер. Его отец, Камон Сторрийский, могучий неряшливый мужчина, женился на очаровательной девице, совершенно несклонной к самодисциплине. В результате большая семья жила в состоянии вечного беспорядка и постоянного веселья. Дети большую часть времени были предоставлены сами себе, их проказы только увеличивали суматоху в доме, а последствия приходилось расхлебывать слугам. Будь они не так милы, их, может быть, начали ненавидеть за безответственность, но все дети отличались добросердечием и легким характером. Они могли быть легкомысленны, но никто из семьи Сторре никогда не бывал зловредным. Более сообразительные из слуг давно поняли, что неуправляемость и эгоизм молодых Сторре — следствие скорее их будущего, чем настоящего: юноши знали, что радости жизни, да и сама их жизнь, возможно, окажутся короткими, а потому стремились успеть как можно больше. Впрочем, определенные вещи в жизни семьи были святы: никто из молодежи не мог пренебрегать уроками и тренировками. Мальчики начинали учиться владеть оружием, когда им исполнялось пять лет, и подготовка была ежедневной. Учебные схватки и упражнения становились неотъемлемой частью их жизни. По мере взросления им приходилось овладевать разными видами оружия; только достигнув определенного совершенства, им разрешалось выбрать себе личное вооружение. Были и другие уроки: в местной церковной школе дети постигали премудрости грамоты и счета, а также Закон. Кое-чему мальчиков учил отец, когда бывал дома: как находить дорогу в Неустойчивости, как читать карту. Умение ездить верхом и другие практические навыки должны были в один прекрасный день, когда они станут Защитниками, сослужить им хорошую службу. Сыновья Камона Сторре умели пользоваться компасом, могли проложить курс по звездам, сумели бы прожить в глуши без припасов. К тому времени, когда им исполнялось десять, каждый мог вскочить на несущуюся галопом лошадь и спрыгнуть с нее, а также поставить диагноз и вылечить наиболее распространенные конские болезни вроде вывихнутого сустава или колик. К двенадцати годам Даврон сдал все письменные и устные экзамены, необходимые для того, чтобы стать Защитником, и выбрал свое личное вооружение: метательные ножи и кнут. Еще два года он совершенствовался в военном искусстве, не покидая отцовского дома, но к этому времени беззаботная жизнь уже закончилась. Первая неизбежная трагедия наложила отпечаток на жизнь семьи — в Неустойчивости погиб старший брат Даврона, сопровождавший большое товарищество и убитый Приспешником. Когда Даврону исполнилось четырнадцать, он начал службу в местном отряде Защитников, следившем за соблюдением Закона в Постоянстве. Еще через год от старых ран умер отец Даврона, и поместье перешло к одному из братьев, которого изувечили Дикие и который не мог больше сражаться. В том же году Даврон убил первого человека — мальчишку-выродка, единственное преступление которого состояло в том, что он родился калекой. А через несколько месяцев шестнадцатилетний Геральт Сторре, самый любимый и близкий по возрасту брат Даврона, стал меченым и пропал в Неустойчивости. Когда самому Даврону исполнилось шестнадцать, он впервые отправился охранять товарищество паломников, в первый раз переправился через поток леу и обнаружил — чего никак не ожидал, — что он леувидец. Даврон Сторре был привлекательным юношей, к которому дружески относились товарищи по отряду и на которого начали бросать выразительные взгляды девушки из благородных семейств. Их привлекали качества, выделявшие его из сверстников: романтичность, несгибаемое чувство чести, предусмотрительность, постепенно вытеснившая легкомыслие, порожденное нестрогим воспитанием. В двенадцать Даврон был избалованным капризным мальчишкой. В шестнадцать он стал заботливым и вдумчивым; он готов был принимать на себя ответственность и храбро сражаться. Если у него и имелся недостаток, то это была гордость: он считал себя вправе гордиться незапятнанной честью и несгибаемой прямотой. Будучи младшим сыном, он не имел шанса унаследовать поместье и стать землевладельцем; ему предстояло оставаться Защитником, сопровождая паломников и выполняя полицейские функции в Постоянствах. Поскольку другая профессия была ему недоступна, Даврон должен был вести в значительной мере кочевую жизнь; впрочем, на главе семейства Сторре лежала обязанность предоставить ему один из коттеджей в поместье. Отсутствие выбора нисколько не беспокоило юношу. С первого же раза, когда он отправился с отрядом Защитников в Неустойчивость, такая жизнь очаровала его. Ему нравились товарищеские отношения в отряде, он наслаждался постоянной борьбой с неизвестностью, опасностью при переправах через потоки леу. Вечно меняющаяся Неустойчивость предоставляла ему множество приключений. Он начал разбираться в особенностях потоков леу и как талантливый леувидец стал быстро продвигаться по службе. Он вызывался добровольцем чаще, чем другие, и вскоре приобрел опыт, который сослужил ему хорошую службу позже, когда он стал проводником. Неустойчивость постоянно бросала вызов и его уму, и его силе; личность Даврона обрела глубину, хотя он навсегда сохранил любовь к романтике и гордость. В восемнадцать он влюбился. Алисс Флерийская совершала паломничество, когда он ее увидел. Она была на два года старше Даврона, но гораздо более простодушная и неопытная, чем он. Ей понравился черноглазый Защитник, мужественный и сильный, однако нежный, и она стала всячески его поощрять. Ко времени окончания паломничества они объяснились друг другу в любви. Даврон ухаживал за девушкой, засыпая ее письмами и часто нанося визиты; они поженились сразу же после его собственного паломничества, когда Даврону исполнилось двадцать лет. Как требовал обычай, Алисс переселилась в дом Даврона. По ее настоянию Даврон стал, когда возможно, заниматься полицейским патрулированием Постоянства. Сделавшись женатым человеком и готовясь стать отцом, он стремился как можно чаще оставаться рядом с женой и все же иногда жалел, что не может теперь больше времени проводить в Неустойчивости. Если бы он позволил себе задуматься, он должен был бы признаться себе, что в душе он искатель приключений. Постоянство со всеми своими ограничениями душило его. Когда Даврону приходилось иметь дело с церковниками, он вынужден был скрывать свою враждебность. Закон его ужасно раздражал. Только в Неустойчивости мог он чувствовать себя свободным. И все же, когда родилась его дочь Миррин, не было человека счастливее Даврона Сторрийского. Он обожал малышку и бывал недоволен, когда служебные обязанности отрывали его от дома. Что же касается Алисс... Знай Даврон, как Скоу опишет ее Керис, он согласился бы с описанием. Алисс и вправду была как лунный свет: прекрасная, легкая, ускользающая. Она любила повеселиться и пофлиртовать, с ней невозможно было соскучиться. И она была добра, нежна и щедра: ни разу не прошла она мимо нищего или плачущего ребенка. Даврон любил ее, как только человек способен любить, и если бы Разрушитель не вмешался в его жизнь, продолжал бы счастливо любить до смерти. Даврон не замечал, что Алисс поверхностна и черства, что жизнь ни разу не посылала ей испытаний. Даже занимаясь благотворительностью, она не соприкасалась со страданием: медяки нищему передавал лакей, за найденным Алисс птенцом, выпавшим из гнезда, ухаживала горничная, а мальчишку, только что ставшего меченым, которого она повстречала в Неустойчивости, лечил ее врач. Под прелестной внешностью Алисс Флерийской скрывалась пустота, но Даврон не догадывался об этом и не осознавал иллюзорности мечты, которой жил. Когда Миррин исполнилось три года, Алисс обнаружила, что ждет второго ребенка; однако на этот раз беременность протекала не так легко. Алисс чувствовала упадок сил, стала раздражительна, ее часто тошнило. Ее утомляли шумные игры Миррин, ей было тесно в их небольшом доме в поместье Сторре, не нравились частые отлучки Даврона. Она жаловалась на то, что раньше ее совершенно не трогало: ее родители ни разу не видели Миррин, она так соскучилась по своей матери, ей так не хватает родительского дома в Пятом Постоянстве... Как было бы хорошо, если бы ее мать присутствовала при родах — она так боится... Ах, не могли бы они отправиться в Пятое? Будет лучше, если младенец родится там... Даврон, хоть и сочувствовал жене, больше думал об опасности такого путешествия. Переправы становились все более ненадежными. Он лучше многих разбирался в ловушках, которыми изобиловали потоки леу; ему была ненавистна мысль о том, что жизнь его жены и ребенка будет зависеть от капризов непредсказуемой стихии. Но он любил Алисс, а она упрашивала его так жалобно... Даврон очень тщательно все спланировал. Он решил присоединиться к большому товариществу, сопровождаемому сильным отрядом Защитников, — настолько большому, чтобы ни Приспешники, ни Дикие не рискнули на него напасть. Даврон знал о парадоксе: чем больше товарищество, тем большее внимание Разрушителя оно к себе привлечет, — но все же счел, что так безопаснее. Он нанял лучших проводников, а сам возглавил вооруженный эскорт, в который отобрал лучших воинов. Алисс и Миррин должны были путешествовать со всеми удобствами; их сопровождали врач и церковник. Алисс смеялась над всеми предосторожностями мужа, но Даврон твердо решил сделать все, чтобы с женой и дочерью ничего не случилось. Вскоре после того, как они вступили в Неустойчивость, они встретили и спасли деревенского парнишку по имени Сэмми Скоубридж. Когда он стал меченым, его товарищество бросило его, и он умирал от голода и почти лишился рассудка из- за того, что с ним случилось. Они забрали парня с собой, и Алисс настояла на том, чтобы ее врач оказал бедняге всю возможную помощь. Впрочем, помог ему прийти в себя Даврон, хоть и был немногим старше несчастного отверженного. Он увидел в трагедии Сэмми что-то, что сильно задело его, напомнив об исчезновении Геральта. Брата, как и Сэмми, бросили спутники, и больше его никогда не видели. И Даврон, забыв предрассудки, разделяющие Благородного и крестьянского паренька, долго беседовал со Скоу, находя в себе мудрость, которая помогала бедняге побороть свалившиеся на него несчастья: уродство, предательство любимой. Так Даврон обзавелся самым близким другом на всю жизнь. Когда Скоу наконец оказался в силах посмотреть на свою рыжую гриву и сказать с мрачным юмором: «Тилли ведь всегда говорила, что ей нравятся мужчины с волосами на груди», — Даврон понял, что худшее позади. Днем позже они добрались до Блуждающего. Все было спокойно. Проводник удовлетворенно отметил, что поведение леу не говорит об угрозе, и Даврон с ним согласился. Однако приметы их обманули — или, возможно, Даврон с. проводником не заметили какого-то коварного оттенка, который предупредил бы их об опасности; впрочем, могло быть и иначе: Разрушитель способен придавать леу невинный вид, когда сидит в засаде... Товарищество уже переправилось, когда Даврон въехал в поток, сопровождая Алисс и посадив Миррин на луку своего седла. У них были хорошо обученные переправные лошади, поэтому Даврон счел, что лучше ехать верхом. Всадники как раз достигли середины потока, когда их окутал туман ядовито- желтого цвета. Там, где они находились, воздух был чист, и Даврон понял, что бурлящий водоворот создан искусственно, чтобы отрезать им путь к спасению. Когда он протянул руку к щупальцу тумана, он почувствовал ожог; когда он вдохнул желтую муть, у него перехватило дыхание. — В чем дело? — нетерпеливо спросила Алисс. — Почему мы остановились? Это же просто туман. — Не двигайся. Он смертоносен. Она с сомнением огляделась: — Как туман может быть смертоносен? Даврон почувствовал раздражение, но подавил его, — чувство было недостойным. — Это же поток леу, Алисс. Лучше нам спешиться. — Голос Даврона был спокойным: он изо всех сил старался не показать, как боится за их безопасность — ее и Миррин. Обе они не были леувидицами — и обе могли стать мечеными. Даврон помог Алисс спешиться, и женщина вцепилась в него, задрожав: теперь она ощутила его страх. Даврон держал на руках Миррин и клял себя за то, что согласился на это путешествие. И тут появился Разрушитель. Он был нагим. Золотистая кожа блестела каплями пота, Карасма не скрывал своего сексуального возбуждения, и в этом таилась самая страшная угроза для них всех. Темный пенис торчал из курчавых золотистых волос, его синевато-багровый цвет был отвратителен. Карасма окинул взглядом Алисс и Миррин и рассмеялся. Горло Даврона пересохло. — Что тебе от нас нужно? — Мне нужен ты, — ответил Карасма. — Ты, Даврон Сторрийский. Я хочу, чтобы ты стал Приспешником, моим слугой навсегда. Алисс все видела и слышала. С рыданием она уткнулась в плечо Даврона; Миррин тоже заплакала, и их слезы разрывали Даврону сердце. Он не смог сдержать дрожи. — Никогда... — прошептал он. — Ты уничтожишь мою душу. — Какой прок от души тому, кто бессмертен? — Я не вправе распоряжаться тем, что мне не принадлежит, — с храбростью, которой от себя не ожидал, ответил Даврон. — Я почитаю Создателя; моя душа принадлежит ему. Золотое лицо нахмурилось. Его безупречные черты внезапно стали плоскими и жесткими, как наковальня. — Служи мне, или твои жена и дочь станут мечеными. Алисс застонала, ноги ее подкосились. Миррин, хоть и не понимала, в чем дело, взвизгнула. Даврон почувствовал, что его мир рушится. Ему некуда было деваться, не оставалось никакого выхода, что бы он ни решил. Он не знал, что делать. Обе альтернативы были так ужасны, что выбрать из них он был не в силах. — Я не могу... — прошептал он, отказываясь верить в происходящее. — Не могу отдать душу. Не могу служить злу. Алисс забилась в истерике: — Даврон, ради всего святого, останови его! — Я не знаю, как это сделать, — заикаясь, выдавил он. Глаза Алисс закатились от ужаса такого непереносимого, что Даврон испугался за ее жизнь. Никогда еще не чувствовал он себя таким беспомощным, таким бессильным. Все самое дорогое для него он держал в своих объятиях, но был не способен защитить. Горло Даврона перехватило, ему стало трудно дышать. — Ну так позволь мне показать, что я могу сделать, — протянул Карасма и небрежным жестом вызвал видение. Желтый туман отступил немного, и перед людьми появились чудовища, извивающиеся на земле, — но с лицами Алисс и Миррин. Круглое личико Миррин сохраняло всю детскую невинность, лицо Алисс было по-прежнему прекрасным... На тела их невозможно было смотреть без содрогания. Алисс, настоящая Алисс, завизжала и стала колотить по груди Даврона кулачками, умоляя спасти ее, сделать то, чего хочет Владыка. Почему он так боится какого-то тумана? Пусть он сделает так, чтобы они выбрались отсюда, смогли бежать, пусть он сделает хоть что-нибудь! Миррин увидела собственное лицо у чудовища, услышала вопли матери, и ее рыдания стали неудержимыми. Даврон прижал ее лицо к плечу, укачивая девочку. Какое-то время он стоял молча. Дух его был сломлен, перед ним разворачивались все бездны зла. Ужас заставил его сжаться, лишил голоса. Тогда он этого еще не знал, но никогда уже не будет его голос звучать так, как прежде... — Если бы ты любил меня, ты бы сделал что угодно! — взвизгнула Алисс; ее пальцы впивались в руку Даврона. — А что будет с Миррин? Ты же говорил, что любишь ее! В этот момент юность Даврона осталась позади. — Смотри, какими они будут, если ты откажешься, — промурлыкал Разрушитель. — Хорошо рассмотри их и спроси себя: сможешь ли ты жить, зная, что сделал. — Я убью нас всех, — хрипло прошептал Даврон, пытаясь успокоить обезумевшую от страха девочку. Алисс снова начала кричать на него, но Даврон не мог заставить себя вслушиваться в ее слова. — Ну, не сразу, — протянул Карасма с мерзким весельем. — Не сразу. Сначала я сделаю их мечеными. Так смотри же, Даврон Сторрийский, смотри на то, к чему привело твое упрямство. Но когда он поднял руку, указывая на Алисс, женщина оттолкнула мужа. — Нет, — сказала она с внезапным холодным спокойствием. — Нет. Я не хочу быть меченой. Лучше я отдам мою ду... Даврон знал, что она готова сказать. Для Алисс что угодно было лучше, чем стать меченой... или, может быть, ее беспокоила судьба Миррин? Может быть, она собирается предложить себя Карасме, чтобы спасти дочь? Однако теперь Даврон усомнился, что хорошо знает жену. Такого холодного голоса он никогда не слышал: перед ним была презирающая его незнакомка. Прежде чем она успела договорить фразу, отдающую ее душу Разрушителю, Даврон изо всех сил ударил Алисс. Голова ее запрокинулась, и женщина без чувств рухнула на землю. Миррин вырвалась из рук Даврона и кинулась к матери. — Ненавижу тебя! — крикнула она. — Ты ударил мамочку! Ты мне не папа больше! — Это были последние слова, которые Даврон услышал от своей дочери, и долгие годы они снова и снова звучали в его памяти, обжигая, как адский огонь. Миррин, рыдающая, обнимающая мать, отказывающаяся даже взглянуть на него... Даврон беспомощно повернулся к Карасме. — Я согласен на сделку, — прокаркал он, не узнавая собственного голоса. — Твоим Приспешником я не стану, чего бы это ни стоило мне... или моим близким. Но если ты отпустишь их и не причинишь им вреда ни теперь, ни в будущем, я выполню один твой приказ. Всего один, какой захочешь и когда захочешь. — Даврон вел себя как отчаянный игрок и понимал это. Он делал ставку на то, что Карасма даст ему время, хоть и ценою его ужасных страданий, и за это время он найдет выход, а если нет, то убьет себя. Карасма заколебался, с подозрением глядя на Даврона: — Какой захочу? — При условии, что я должен буду действовать в твоих владениях. Ни к одному Постоянству это не относится. Один приказ — и я буду свободен от всех обязательств, мне не будешь угрожать ни ты, ни твои слуги. — Даврон чувствовал во рту вкус желчи. «Предатель! Изменник, опозоривший свое сословие, отступник, нарушивший присягу и предавший свою веру!» В тот момент, когда он предложил сделку Разрушителю, он лишился чести... Карасма задумался: — Будет ли это достаточно мучительно? Что-то ты мне не нравишься, Даврон Сторрийский, — я предпочту насладиться твоими страданиями. — Он с усмешкой взглянул на Алисс. — Любопытно, что за ребеночек родится у меченой матери? Даврон сглотнул и позволил отчаянию прозвучать в своем голосе. — Любой твой приказ, когда ты сам решишь... Разве такого наказания мало для любого человека? — Нет, так не пойдет. Ты скроешься в Постоянстве, и я тебя никогда больше не увижу. Ты должен поклясться мне, что три четверти года будешь проводить здесь, в Неустойчивости. И если ты не сдержишь слова, если покончишь с собой, — тогда я сделаю меченой твою дочь и всех твоих потомков, как только, они отправятся в паломничество. Даю слово. Ну так принимаешь ты такие условия? Даврон побледнел, понимая, что ему придется распрощаться с жизнью, которую он вел, но решился, поскольку не видел выхода: — Да, если ты, Разрушитель, дашь мне слово, что после того, как я выполню твой приказ, ты никогда не причинишь зла мне и моим близким. Карасма усмехнулся: — Единственное зло, которое будет грозить тебе и твоим близким, мастер Даврон, — это то, которое вы причините себе сами. — Разрушитель самодовольно кивнул. — Да, пожалуй, это начинает мне нравиться. Тут есть возможности... Так, значит, ты согласен? Условия были тяжелее, чем Даврон надеялся, но он видел: ничего другого он не добьется. — Согласен, — ответил он. С тех пор стыд за капитуляцию никогда не покидал его. И вот теперь, через пять лет, он наконец смог оплакать то, чего тогда лишился; смог потому, что другая женщина спросила его, почему он не может видеться со своими детьми. Керис хотелось обнять его, прижать к себе, утешить, показать всю свою любовь. Она жаждала унять его боль, осушить слезы. И вместо этого она просто беспомощно стояла, заметив, как отшатнулся Даврон, стараясь не коснуться ее. Керис ждала. Наконец Даврон успокоился, спустился к воде и умылся, потом уселся под деревом, откинув голову так, чтобы опираться на ствол, и согнув колени. Коротко и сухо он рассказал девушке о том, что случилось в потоке леу в тот день, когда весь его мир рухнул. — Она не позволит мне и близко подойти к дочери, — закончил он глухим голосом. — А сына от меня она спрятала. Керис опустилась на колени рядом с Давроном, но не прикоснулась к нему. — Я не понимаю... Последовала долгая пауза. — Алисс запретила мне видеться с Миррин и не позволила увидеть ребенка, которого родила. Керис попыталась найти причину, которая позволила бы простить непростительное. — Она боялась за них?.. — Она знает, что Карасма никогда не сможет нарушить условия сделки. Нет, ей было просто... стыдно. Она стыдилась того, что я знаю о ее готовности продать душу, лишь бы спасти себя, — вот она и стала винить меня, решила меня наказать. И к тому же она презирает меня — презирает за то, что я не сумел защитить ее, как велел мне долг, не сумел защитить наших детей, — не захотел продать себя Карасме. — Ты судишь ее очень строго. Даврон не сумел скрыть страдания. — Я простил бы ей все и все понял... кроме одного: того, что она сделала с Миррин и Ставеном. Она могла немедленно донести на меня церкви, и я ее не осудил бы — даже восхитился ее смелостью и полюбил бы еще больше, зная, какую жертву она приносит ради избавления мира от угрозы, которую я собой представляю. И я не упрекнул бы ее за то, что она винит меня... Создатель, как мог бы я упрекать ее в том, что сам делаю ежечасно! Нет, я никогда не смогу простить только того, что она сделала с Миррин и с малышом. Керис молчала: только теперь ей стало ясно, как ненавидит жену Даврон. — Миррин было всего три года. Ты только подумай, Керис, что она тогда увидела и услышала! Увидела собственное лицо у чудовища, ей угрожал Разрушитель, а отец был бессилен защитить ее... Она видела, как я ударил ее мать. А потом Алисс запретила мне видеться с дочерью, запретила с ней поговорить, не дала даже попрощаться. «Если только попробуешь к ней подойти, я расскажу всем, что ты носишь знак Разрушителя», — сказала она мне. Так что я повернулся и ушел — ушел от дочери, оставил ее с ее ужасным несчастьем... Я принял это как часть цены, которую мне предстояло заплатить, как часть моего наказания. У нее есть мать, думал я тогда, Алисс любит ее не меньше, чем я, Алисс будет ей поддержкой и утешением. Даврон помолчал, все еще не глядя на Керис, и девушка поняла, что ей еще предстоит услышать о том, что превратило любовь Даврона к жене в холодную ненависть. — Я оставил их, уехал вместе со Скоу. Он сам вызвался быть моим спутником. А через несколько дней я впервые повстречал Мелдора, и с тех пор мы не расстае